На следующей неделе мы с Карой открыли для себя новый источник вдохновения. В мастерской свободного творчества мы залюбовались портретом Жюльет Рекамье, знаменитой интеллектуалки и еще более знаменитой обольстительницы, жившей в Париже в конце XVIII — начале XIX века. Прекрасная Жюльет носила великолепные платья в греческом стиле — именно благодаря ей вошли в моду эти наряды, в которых дамы блистали на балах и в обществе.

— Я в восторге! — сказала Кара, блестя глазами.

— Я тоже. Все, я отказываюсь от своей идеи делать платье с кринолином. Наш наряд для конкурса должен быть облегающим! Честное слово, этот портрет меня просто покорил.

— И меня.

Мы снова склонились над черно-белым рисунком, случайно увиденным в энциклопедии, и стали любоваться волшебным белым платьем знаменитой мадам Рекамье. Такое платье называли «полупарюра»[9] потому что этот предмет гардероба сочетал в себе простую элегантность и роскошь, не являясь в полном смысле парадным туалетом; его фасон был навеян греко-римскими туниками.

В молчании мы закрыли энциклопедию, сели, взяли по листу бумаги формата 50x65 сантиметров, вооружились карандашами и принялись за работу.

В мастерской свободного творчества я всегда чувствовала себя прекрасно. Тут есть чертежные столы, компьютеры и огромные стеллажи с книгами, а из окон открывается вид на парк, так что в аудитории создается успокаивающая и в то же время волнительная обстановка, располагающая к творчеству. Кроме нас в мастерской сидело еще около дюжины студентов, корпевших над собственными проектами. Стив и Ева периодически подходили то к одному, то к другому столу, чтобы помочь советом. Понаблюдав за ними несколько минут, я решила, что они отлично справляются с ролью наставников.

Потом я погрузилась в размышления.

И начала рисовать: прямое платье, длиной до середины лодыжек, завышенная талия, квадратное декольте, правда, не очень глубокое — все-таки дресс-код Аскота налагает определенные ограничения. Легкая ткань мягко облегает фигуру. Короткие рукава, струящийся за спиной шлейф, придающий образу просто божественный вид. Материал — хлопковый муслин; цвет будет бледно-золотистый, как расцветка лошадей паломино — тут я не собиралась отступать от первоначального замысла. Легкое платье будет хорошо держать форму, его будет легко стирать. У меня в голове появился образ платья, и, рассматривая его со всех сторон, я решила, что оно слишком прозрачное. Следовательно, под него нужно поддеть длинную сорочку… очень-очень тонкую! И сделать вышивку в тон платью, чтобы подчеркнуть вырез: от декольте к низу платья пойдет цветочная гирлянда, гармонирующая со шлейфом. Корсаж будет украшен изящными единорогами — их можно вышить золотой нитью, более светлого оттенка, чем платье. Рукава будут ажурные, по ним тоже пойдет вышивка, чтобы они стали воздушными, точно крылья.

Образы кружились у меня в голове, едва не сталкиваясь между собой.

Так, теперь аксессуары. Длинные белые перчатки из сырого шелка, духи, которые я создам для конкурса, бусы из маленьких жемчужин; шаль из белого кашемира; чулки телесного цвета и босоножки-гладиаторы… или ботиночки на тонком каблуке.

— Классно! — восторженно прошептала Кара.

Я улыбнулась. Сердце учащенно билось: со мной всегда так, когда я ловлю вдохновение. Странно… Такое чувство, будто меня захлестывают волны. Поэтому у меня часто ни с того ни с сего краснеют щеки, словно я спринт пробежала. Вот как сейчас.

— Все в порядке? — спросила Кара с тревогой.

— Да, не волнуйся. Просто идеи кипят, только и всего!

Она засмеялась.

Я в свою очередь посмотрела на ее рисунок: шляпа с широкими полями, спереди кружевная вуалька, тулья повязана шарфом, на котором вышиты лошадки. Рафинированная, неброская вещь… Полная противоположность эксцентричным аскотским шляпам, декорированным искусственными пирожными, рожками мороженого, чуть ли не консервными банками, ощетинившимся огромными разноцветными цветочками… Господство китча и абсурда, но никак не элегантности. Наши с Карой музы вели нас в одном направлении: некоторая сдержанность и избыточная женственность.

— Мне нравится! А какого она будет цвета?

Сама я уже нарисовала под своим эскизом несколько цветовых пятен — когда я перенесу свой рисунок на планшет, то попробую раскрасить свой — наш — наряд тем или другим цветом.

— Пока не знаю, призналась Кара. — Что ты об этом думаешь?

Мы обсудили цветовую гамму, выбирая оттенок желтого — лимонный или цвет соломы? — подбирая к нему более насыщенный цвет, чтобы создать контрасты и эффект объема. Стив и Ева участвовали в обсуждении, другие студенты тоже подошли к нашему столу. В итоге завязалась дискуссия о классической гармонии — например, синее и белое — и гармонии современной — бирюзовый и бледно-зеленый, серебристый и гранатовый. Потом обсудили, как все это сочетается с текстурой и прозрачностью… и еще кучей всего. Бурный восторг, идеи так и фонтанируют!

За обедом в кафетерии мы болтали с Карой, и я упомянула о своем желании дополнить наше совместное творение духами — мы капнем несколько капель на перчатки.

— А как зрители об этом узнают? — спросила Кара. — Не будут же все подходить и принюхиваться! Нужно как-то покапать народу на мозги этой идеей.

— Интересный подход.

Я не сдержала смешок.

— Конечно же мы напишем об этом в своей афише. В настоящее время Ами придумывает идеальный флакон, возможно, он будет в форме кошачьей головы — такой вариант мне понравился больше всего.

— Удивительно. — У Кары заблестели глаза. — И как будут называться твои духи? «Дидон»?

Я снова рассмеялась. Меня обуял дикий восторг.

— А вот и нет. В крайнем случае «Дидона и Эней». Как барочная опера Перселла, в честь которой я и назвала кота! Правда, Дидона была царицей. Знаешь эту оперу?

Кара покачала головой:

— И о чем она?

— Это история любви царицы Дидоны и героя Энея.

— И, держу пари, как и все истории любви, она плохо заканчивается.

— Хм-м-м… Да. Очень плохо. К счастью, в жизни все по-другому!

— Смотря для кого. Мне в любви никогда не везло.

Кара впервые заговорила со мной о своей личной жизни.

— Я толстушка-хохотушка, и парням нравлюсь только потому, что они считают меня забавной, — продолжала она, дергая бретельку своего неизменного комбинезона деланым жестом записной клоунессы. — Но на этом все и заканчивается.

Несколько мгновений я смотрела на Кару и вдруг представила, как бы она выглядела в другой одежде и с другой прической. Например, косички придавали ей вид мальчишки-сорванца, который слишком быстро вырос. Свои пышные — относительно пышные — формы она скрывала под мешковатыми футболками и вечными комбинезонами — симпатичными, но неженственными и похожими друг на друга.

— А какими будут твои духи? — Кара решила сменить тему.

— О, я мечтаю о каком-то легком, воздушном аромате вроде запаха моря. Мне пока не удалось найти хорошее сочетание, запах выходит слишком сильный, чересчур отдает химией. В любом случае, если у меня получится, я назову духи «Смешение № 1»!

— Как твою коллекцию?

— Дакара одобрительно кивнула.

— Отлично! Вселенная Грейс: от материалов к ароматам! — воскликнула она с воодушевлением.

— Это пока не более чем задумка, — уточнила ц. Мне вдруг стало не по себе. — Не знаю, удастся ли мне ее воплотить…

— Ну, по крайней мере, ты пытаешься. А я собираюсь опробовать новую идею коллекции… на себе.

— Серьезно? И что это за идея?

— А ты как думаешь?

Она нарисовала пышную женскую фигурку.

— Сам о себе не позаботишься, никто о тебе не позаботится.

— Чудесно! — воскликнула я. Уж не читает ли Кара мои мысли? — А если еще и Сиенна создаст собственное агентство…

— Какое агентство?

Я рассказала, какую задачу поставила перед собой Сиенна. Кара внимательно слушала, а по завершении рассказа щелкнула пальцами.

— Надо будет мне с ней это обсудить. Кто знает… Тут можно столько всего придумать и изобрести! Каталоги и витрины магазинов всего лишь создают иллюзии. И в результате, надевая представленную в них одежду, мы чувствуем себя уродинами! Ведь одно дело высокая мода и совсем другое уй одежда прет-а-порте, предназначенная для обычных людей с нестандартными фигурами. В то же время красота — это нечто недостижимое и волшебное!

— Похоже, ты всерьез размышляла над этой проблемой!

— Да, пришлось поломать голову, чтобы придумать достойный выпускной проект диплома. В результате мне захотелось создать целую линейку одежды. Может быть, я возьмусь за нее этим летом, когда занятия закончатся. Все равно до тех пор мне не хватит на это времени. Кстати, тебе же нужно подыскать себе место прохождения практики, верно?

— Да… Но пока дело не движется.

Я пересказала Каре свою телефонную беседу с мадам «Таков порядок» из «Лин энд Джош».

Кара состроила гримаску.

— Да уж, это невесело. Если хочешь, я знаю одну хорошую контору. Два года назад я проходила там практику. Эмили-Энн Калейн в Камден-таун. Она уже работает с великими людьми: Вивьен Вествуд, Дорой Эшли…

— Почему «уже»?

— Потому что она молодая, сама увидишь! Правда, с тех пор я ее не видела и уже давала ее координаты Шарлотте, но…

— Шарлотта? Я не хочу больше слышать…

— Знаешь, у меня вряд ли получится вычеркнуть это имя из памяти, — перебила меня Кара.

У нее сделался очень грустный вид.

Несколько мгновений я молчала, охваченная внезапным смущением. Она права. Я перегнула палку.

Несколько месяцев назад моя дружба с Шарлоттой тоже завязалась в результате этакого порыва. Нежданно-негаданно, без раздумий, я решила, что обрела в Англии первую лучшую подругу. Теперь же я вдруг вспомнила о звонке от Шарлотты, на который не ответила — и о котором не рассказывала Каре, — и вдруг подумала, что в крахе нашей дружбы есть и моя вина.

— Извини.

Кара улыбнулась:

— И ты меня извини. Это сложно.

«Это сложно».

Как с Томасом.

Как с Шарлоттой.

Как со мной.

Наверное, в этом и заключается суть взросления. В один прекрасный день ты вдруг понимаешь, что небо не всегда голубое, обнаруживаешь, что помимо белого и черного есть еще серое, узнаешь, что рано или поздно ветер разгонит тучи и вновь засияет солнце.

— Ты ведь не в первый раз мне помогаешь… Ты, случайно, не моя фея-крестная? — спросила я шутливым тоном.

И чмокнула Кару в щеку в знак благодарности.

* * *

Накануне собеседования в «Лин энд Джош» я зашла в нашу районную парикмахерскую. Лучше бы я этого не делала. Мастер, который меня стриг, по-видимому, вообще не умел пользоваться ножницами: во-первых, он так сильно оттягивал пряди волос, что у меня заболела голова, во-вторых, с одной половины головы он состриг больше волос, а с другой — заметно меньше. Я попыталась сделать укладку самостоятельно, и, естественно, результат вышел плачевный: голова выглядела так, словно меня стукнули подушкой. Какое счастье, что Сиенна хорошо разбирается в этой области! (А еще она настоящий эксперт в искусстве нанесения макияжа.) До сих пор удивляюсь, как ей удалось соорудить из моей новой стрижки нормальную прическу.

В «Лин энд Джош» меня тоже ждал полный провал. Странно, но я ждала чего-то подобного… Мадам «Таков порядок», невысокая, сухопарая женщина с поджатыми губами, придирчиво просмотрела копии моего аттестата и справку с места работы (единственного), при этом вид у нее был такой, словно один вид этих бумажонок вызывает у нее тошноту. Клянусь, она держала их большим и указательным пальцами и приподнимала мизинцем. Зачем, скажите на милость, устраивать такое представление? Впрочем, увидев хозяйку фирмы «Лин энд Джош», я поняла, откуда у секретаря такие замашки. И окончательно убедилась, что здесь мне ничего не светит. Размалеванная как кукла мадам была снобом до мозга костей. Она нанимала на работу подручных швей и обходилась со своей секретаршей, как с собакой.

Я сбежала.

Потом позвонила Каре и попросила сказать мне телефон мастерской Эмили-Энн Калейн. Ну почему жизнь порой настолько предсказуема?

В следующие несколько дней я с головой погрузилась в работу: посещала лекции, трудилась в мастерской свободного творчества, а дома экспериментировала с ароматами. Казалось бы, в отсутствие свободного времени мне полагалось забыть о неприятном инциденте в «Лин энд Джош»…

А я только о нем и думала.

Какой мучительный провал. Я зря потеряла время… Моя уверенность в себе ушла в минус. Желая поднять мой моральный дух, тетя Кейт заверила меня, что такие ситуации случаются довольно редко, мне просто не повезло и нужно научиться «обращать поражения в успехи». Э-э-э… Как же это сделать?

Как ни странно, Хлоя, моя лучшая парижская подруга, тоже переживала одно разочарование за другим (правда, ее они не выбивали из колеи так сильно, как меня). Она прислала мне длинное электронное письмо, в котором рассказывала о своих неприятностях с парнем и одним из своих преподавателей (она училась на филологическом факультете): тот требовал, чтобы она переписала сочинение про поэта и художника Анри Мишо.

От кого: chloe2002@gmail.com

Кому: grace-ds@fashion.ac.uk

«…он думает, что я списала из какой-то книги! Он заставил меня переписывать сочинение прямо во время занятия, так, чтобы он видел. Позорище. Зато я ему нос утерла, написала тот же самый текст, ха-ха! Я люблю стихи Мишо. Правда, не все в них понимаю, но, на мой взгляд, поэзия — она как музыка, надо просто уловить ее вибрацию и не слишком углубляться в анализ, не то потеряешь способность ее чувствовать.

А с Лео у меня все кончено! Он слишком ревнивый, прямо собственник какой-то, и, честно говоря, я этого не переношу. Мне нужна свобода, а он приклеивается ко мне, как липучка, терпеть не могу, ну и недавно чаша моего терпения переполнилась. В последний раз мы с ним пошли на вечеринку, так он требовал, чтобы я не танцевала ни с кем кроме него. Он следил за мной не отрываясь, клянусь. Я расставила точки над i: стоп, прощай…»

На этом месте я улыбнулась. Хлою я знаю с детского сада. Можно сказать, она мне как сестра. За последние несколько месяцев она сильно изменилась. Стала более открытой, дерзкой, более… радостной. Она посещала театральный кружок, читала Маргерит Дюрас[10], писала стихи и мечтала однажды их издать. Хлою, в отличие от меня, переполняла уверенность. Я же отныне находилась во власти нерешительности.

И сомнений. В субботу, когда я отправилась в галерею Тейт Модерн, эти сомнения лишь усилились. Я доехала на метро до станции «Блэкфрайерс», перешла мост Миллениум — Темза в тот день была серая-серая — и быстрым шагом направилась к расположенному на берегу реки музею, большому сооружению с огромной трубой, выстроенному из серо-бурого камня. Здание галереи — одно из самых высоких в новом Лондоне: это старая центральная электростанция, переделанная в храм современного искусства. А напротив нее находится театр «Глобус», точнее, новое его здание: первый-то «Глобус» был построен еще в 1599 году для Шекспира и его труппы. Хлое театр непременно бы понравился.

Для встречи с Томасом я оделась просто: юбка и джинсовая куртка, зеленый свитер, черные колготки и ботинки. Благодаря чудо-бальзаму мне удалось справиться с торчащими на макушке прядями, выстриженными злосчастным мастером-недоучкой. На средний палец правой руки я надела одно из своих любимых колец, серебряное, с тонким сплетенным узором — подарок на пятнадцатилетие от бабушки Александры (старшей сестры тети Кейт). И чтобы себя подстегнуть — я трусила, как перед экзаменом! — я вставила в уши наушники и включила в телефоне музыку. Определенная музыка мгновенно оказывает на меня волшебное воздействие: мне начинает казаться, что я всесильна! Звон гитары, соло на барабане… и дело в шляпе: такое чувство, словно ты горы можешь свернуть!

Жалко, что это состояние длится каких-то минуты три. Поэтому, в случае острой необходимости, я слушаю свои любимые мелодии по кругу. Подойдя ко входу в музей, я как раз нажимала на кнопку «повтор», как вдруг меня легонько похлопали по плечу. Я вздрогнула, повернулась и оказалась лицом к лицу с Томасом, который, казалось, удивился моему изумлению. Я быстро сняла наушники.

— Не ожидала меня здесь увидеть?

Он смотрел на меня со смесью веселья и озадаченности.

В мгновение ока я отметила курчавые завитки у него на затылке и пятнышки цвета лесного ореха в его зрачках. На Томасе была красная толстовка с капюшоном, которая делала его еще шире в плечах.

— А… вовсе нет!

Наоборот, я так долго ждала этого мгновения…

— Я видел, как ты подходишь. Ты будто танцевала на ходу, — заметил он с улыбкой. — Теперь ясно, почему. Что слушаешь? Get lucky, Daft Punk, — прочитал он с экрана моего мобильного. — Good music, но, по-моему, она скоро устареет.

— Само собой, как и все популярные песни.

Доступ к постоянным коллекциям был бесплатный, как и почти во всех крупных музеях Лондона, так что нам не пришлось тратить время в очереди в кассу. Мы продолжали говорить о музыке, поднимаясь на эскалаторе на пятый этаж, прозванный Structure and Clarity[11]. Я шла за Томасом, полагая, что он лучше знает, что стоит смотреть в первую очередь.

Мы полюбовались кубистическими полотнами Пикассо и Брака, потом — картинами Мондриана, которым Томас восторгался. Обычное дело для будущего дизайнера! Потом спустились на четвертый этаж, посвященный абстракционизму. Там мы приклеились к полотну Кандинского: абстрактный пейзаж удивительных цветов. Он казался живым.

— Я готов бродить здесь часами, — тихо признался Томас.

Мы сидели на скамье в центре огромного зала. Народу было немного, и царила пронизанная почтением тишина.

— Я тоже. Чувствуешь себя таким крошечным, — прошептала я.

— Мы и есть крошечные. Они наши образцы для подражания.

— Может, однажды мы сами станем образцами для подражания?

Томас улыбнулся, всем своим видом выражая сомнение.

— Возможно. Все же они были первооткрывателями. Ну так что, как прошла неделя? — спросил он, глядя на меня.

У меня участился пульс.

— Хорошо. А у тебя?

— Неплохо.

«Неплохо»? То есть не очень хорошо, да?

Я наблюдала за Томасом, и меня терзало любопытство, но он больше ничего не сказал.

— Не выпить ли нам чего-нибудь?

— Здесь, наверное, очень дорого, — заметил он.

— Всего по одному напитку. На этот раз я угощаю.

— Нет, я…

— Я угощаю! На этом этаже есть два кафе, можно сесть на балконе, с которого открывается потрясающий вид на Лондон, будет здорово.

К чему я его уговариваю? Слова срывались с языка сами собой.

Томас тихо рассмеялся.

— О’кей, let’s go.

Мы зашли было в Espresso Ваг, но там выстроилась такая длинная очередь, что мы повернули обратно. Другие кафе тоже оказались забиты битком. В конце концов мы вышли из музея. Я купила в палатке две бутылки колы, и мы не спеша пошли по набережной Темзы. Легкий бриз разгонял облака, так что небо становилось странного, бледно-синего, почти металлического цвета.

На улице и впрямь было намного лучше. Если не считать того, что мы уже какое-то время шли молча. Меня постепенно охватывала та же неловкость, что и в прошлый раз. В конце концов, неужели нам нечего сказать друг другу? Возможно, я слишком серьезно все воспринимаю. Наверное, я не так его поняла, когда он сказал, что хочет «обо всем со мной поговорить». Стоило мне об этом подумать, как Томас, будто прочитав мои мысли, мило улыбнулся.

— Здорово быть здесь с тобой.

— Да…

Ты, наверное, на меня обижена.

— За что?

— Сама знаешь.

Я не ответила.

— Я думал о тебе, Грейс. Часто. Но тут такое дело…

— Все сложно.

— По большей части.

Вокруг нас сновали туристы, семьи, маленькие дети, размахивающие сладкой ватой… Сколько народу!

— Ты не обязан мне это говорить, — сказала я.

— Обязан. Вообще-то все сложно и в то же время очень просто.

Ну вот, опять.

Томас рассмеялся.

«Сложно и просто». Ну и ну!

— Ты уже была влюблена?

— Да…

— Давно?

— В прошлом году. А что?

— Потому что не всегда удается легко забыть того, кого любил. И чем у тебя все кончилось?

— Плохо. Для меня это было первое сильное разочарование.

— Как его звали?

— Питер. Питер Предатель! — добавила я, едва не рассмеявшись. — Но я пришла в себя, к счастью. А ты?

— У меня тоже все плохо закончилось. Я случайно встретил ее на рождественских каникулах.

— Вот так…

В октябре мы с Дженнифер поняли, что между нами все кончено. Когда она уехала учиться в Эдинбург, мы думали, надеялись, что мы еще будем вместе… По крайней мере, я надеялся. Но там она встретила другого.

Томас помолчал, потом добавил:

— Я не видел ее с августа.

«Поняли, что между нами все кончено».

Вот что скрывалось за этими «сложно и просто». Я воздержалась от язвительных замечаний.

— Словом, теперь все кончено.

— Окончательно?

— Окончательно.

— А на кого она учится? — спросила я исключительно из вежливости.

— На дизайнера, как и ты. В Колледже искусств.

— Супер!

Я не умею убедительно врать. Ничего хорошего во всем этом не было. Наверное, я не очень ему интересна сама по себе, раз у нас с его бывшей девушкой общая будущая профессия!

Это было не серьезное чувство. Вы с ней не соперницы, — настойчиво проговорил Томас, несомненно, надеясь меня убедить.

У меня перехватило дыхание. Главное — не показывать свою растерянность.

— В мире моды все соперники. И лучшее тому доказательство — это история с Шарлоттой. В этой эфемерной и жестокой среде приходится выживать!

Я нарочно говорила резким тоном. Была ли это попытка (причем неудачная) выглядеть более взрослой и умудренной? Возможно ли, чтобы в моем голосе звучали неприятные интонации хозяйки «Лин энд Джош»? Я хотела было рассказать о своем неудачном собеседовании, но Томас заговорил первым:

— Ты права, вы выбрали нелегкую дорогу в жизни. Как, впрочем, и я. Дизайн — это модно, но в этой сфере трудно пробиться. Приходится толкаться локтями.

И разговор свернул на нашу учебу — относительно нейтральная тема по сравнению с той, которую мы затронули несколько минут назад.

Томас хотел заниматься дизайном в морской области. Теплоходы, яхты и парусники его очаровывали, он уже придумал несколько экологических концепций, подразумевавших вторичное использование материалов, например дерева. Вот ведь и тут у нас с ним нашлось что-то общее! Будучи выходцем из Абердина, большого портового города на севере Шотландии, Томас любил море. Итак, мы шли вдоль Темзы, не обращая внимания на людей вокруг, и разговаривали о морской пене, волнах, водяных брызгах. И я подумала о своем желании создать духи с морским ароматом. Томасу я об этом не сказала, это выглядело бы так, словно я пытаюсь им манипулировать.

Мы облокотились на ограждение, протянувшееся вдоль пешеходной зоны — знаменитой Walk Bankside, — и стали смотреть на поблескивающую в лучах солнца реку. Томас стоял рядом, я чувствовала его тепло, и, когда он легонько коснулся своим мизинцем моего, у меня сильно забилось сердце. Впрочем, он просто хотел привлечь мое внимание к маленьким мышатам, бегавшим во влажной траве у самого берега.

— Эй! Ты это видела?

Мышки…

— А может — и крысята! Ты знаешь, что на Лондон надвигаются крысы-мутанты? Они размером с кошку. — Глаза Томаса сверкнули.

— Ха-ха, очень смешно.

— Я не шучу. О них даже в газетах пишут, ты разве не слышала? Их уже видели в Ливерпуле, Бирмингеме. И скоро они доберутся и сюда.

— Фу! И во что они превращаются после мутации?

— Становятся огромными и непобедимыми.

— О… Думаешь, они генетически модифицированные?

— Возможно…

Потом Томас опять мне улыбнулся, и от этой улыбки стало больно.

— Здорово снова тебя увидеть, Грейс. Спасибо, что ты есть.

«Спасибо, что я есть»?

— Я тут ни при чем. Дать тебе номер телефона моих родителей, чтобы ты их поблагодарил?

Он озадаченно посмотрел на меня и рассмеялся.

* * *

В субботу вечером я слушала музыку и параллельно написала несколько стихов, которые мне бы хотелось отправить Томасу.

Но я сдержалась. Еще слишком рано. Возможно, я вообще никогда ему их не покажу. Он знает, что я периодически мараю бумагу чернилами, как в старые добрые времена, когда еще не изобрели компьютеры. Я не веду личный дневник в полном смысле этого слова, это скорее записки путешественника о всяких повседневных мелочах: стихи, всякие «почер-кушки», какие-то мысли, которые я хочу сохранить.

Кстати говоря, я только что записала, что снова встретилась с Т. и встреча эта прошла намного лучше, нежели предыдущая. Когда я рассказала об этой встрече Ами и Сиенне, они обе хлопнули меня по протянутой ладони; этот показательно бодрый жест отражал мои чувства: радость. Я радовалась до глубины души и начала забывать про облака…

Забывать все плохое, что случилось в прошлом.

* * *

Дни тянулись один за другим, почки на деревьях лопнули, и вишневые деревья сделались похожими на огромные розовые и белые букеты. Несколько раз прошли дожди — вот она, типичная английская весна, — сбив с деревьев лепестки, и они покрывали асфальт, точно конфетти.

А у меня в сердце порхали бабочки.

Я часто виделась с Томасом. Мы встречались после занятий и шли гулять в парк, взявшись за руки. Первый поцелуй под огромным деревом, несомненно вековым, скрепил восстановление наших отношений, и я предалась мечтам. Начиная с конца марта свободное время сжималось, как шагреневая кожа: нужно было готовиться к конкурсу в Аскоте, а ведь так хотелось пойти на свидание в конце недели… Еще мы решили сходить в New Evening, паб, в котором Люк выступал вместе со своей группой Green Hot Peppers; паб находился в Сохо, в двух шагах от Карнаби-стрит. Это был уже третий их gig[12], и все прошло хорошо… Браво! Мы ходили туда с Сиенной, Ами и Чарли, Кетти, Джои и Карой. На концерте царила стопроцентная groovy[13] атмосфера: ритм, ритм и еще раз ритм. Dance floor как такового не было, просто постепенно мы все начали танцевать между столиками. Словом, еще один чудесный вечер в череде вечеринок, которые проходили у нас и в доме Кары.

Томас продолжал потчевать меня шутками, совершенно нелепыми и порой не слишком умными («Сын моего отца, а мне не брат. Кто это?»). Я реагировала на это спокойно и даже пыталась убедить себя, что мне смешно. Именно так меня соблазнил Питер, мой бывший парень. Он очень здорово изображал мистера Бина, шутки которого, впрочем, довольно грубые, тут я с вами согласна. Как бы то ни было, тем вечером Томас меня определенно очаровал… и не только своим чувством юмора!

Я веселилась на полную катушку, ровно до тех пор, пока не заметила, что Чарли уделяет слишком много внимания Сиенне. Он не сводил с нее глаз. Сиенна нарядилась в короткие шорты из искусственной замши, белую рубашку, завязанную узлом на талии, и высокие кроссовки. Надо признать, она была просто сногсшибательна. Наверное, она хотела быть ослепительной — немного больше, чем обычно — в глазах Люка! А он, в свою очередь, был в центре внимания: играл на саксофоне, выводя волнующую, гармоничную мелодию… Как и остальные члены группы — контрабасист, гитарист и ударник, — Люк был талантлив. Квартет лихо исполнял одну композицию за другой, и чувствовалось, что коллектив у музыкантов сплоченный. Наверное, они потратили уйму времени на репетиции… Немудрено, что их пригласили выступать в паб в самом центре Сохо!

В общем, из-за Чарли Ами начала сердиться. Она и так терпеть не могла шумные сборища! (Я не забыла, как ее скрутил приступ клаустрофобии на том дефиле, на которое мы пришли по приглашению Сиенны.) Ами с гордым видом сидела на банкетке прямая, как палка… Я поняла, что на этот раз не приду к ней на помощь, ведь я сидела рядом с Томасом, счастливая… Иногда счастье делает человека эгоистом.

Кетти и Джои тоже не расставались ни на минуту, ни дать ни взять сиамские близнецы. Новость вечера: эта парочка начала встречаться! Кетти вплела в волосы разноцветные шелковые ленты, а Джои, прежде неизменно одевавшийся в черное, сегодня надел красную рубашку. Парочка не замечала ничего и никого, кроме друг друга.

А вот Кара, в начале вечера танцевавшая без остановки, подсела к Ами. Мало-помалу они разговорились, а это было непросто, учитывая грохочущие в пабе децибелы, Ами и Каре приходилось наклоняться, чтобы услышать друг друга. Я готова была держать пари, что они говорят о Сиенне и ее роковой красоте, с которой они не могли соперничать.

Я помню, что расстроилась из-за Ами.

Еще я помню, что испытывала облегчение и надежду: тем вечером Томас смотрел только на меня.