Она рассказывала долго.

Не на энгаве — там ветер, там открытое пространство, там мир, который мог подслушать. Внутри. В их комнате, при единственной лампе — масляной, тёплой, бросающей круг рыжего света на татами между ними. Кацуро сидел напротив, прямо, неподвижно, как на военном совете — привычка: выслушать полностью, до конца, не перебивая, обработать, ответить. Но руки его, лежащие на коленях, выдавали то, чего лицо не показывало. Сначала они были спокойны. Потом — нет.

Аяме говорила тем ровным голосом, которому научилась за шесть жизней: без дрожи, без лишних слов, без эмоций, мешающих смыслу. Излагала факты. Их первую жизнь — как историю. Вот свадьба. Вот год счастья — обыкновенного, неоценённого, растраченного щедро, как тратят те, кто не знает, что дни бывают последними. Вот его рисунок — неумелый, кривой, нежный (при этих словах его пальцы на коленях дрогнули — впервые). Вот её поездка к отцу. Вот сад Тачибана, сакура в цвету, белые лепестки. Вот нож — между лопаток. Темнота.

Вот его крик.

— Ты держал меня, — сказала она, глядя ему в глаза и не отпуская взглядом. — На коленях. В саду Тачибана. Под сакурой. Лепестки — в крови. Ты кричал моё имя, пока не сорвал голос. А потом попросил. Не богов — мироздание. Вселенную. То, что слушает, когда горе настоящее. Сказал: «Верни. Забери всё — только верни».

Тишина.

Его лицо — она читала лица шесть жизней, знала каждое микродвижение, каждую тень. Но сейчас не могла прочесть — потому что слишком много всего одновременно. Челюсть, сжатая до белых желваков. Глаза — неподвижные, с расширенными зрачками. И что-то на дне — ворочающееся, огромное, рвущееся наружу, но ещё не прорвавшееся.

— Цена была — забвение, — продолжила Аяме мягче, осторожнее. Она видела, как тонок лёд под его неподвижностью. — Твоё. Навсегда. В каждом кругу ты просыпался чистый. Без памяти обо мне. Без знания, что мы были мужем и женой. Что любили друг друга. Что ты отдал всё, чтобы я...

— Хватит.

Одно слово — тихое, но такое, от которого она замолчала мгновенно. Не потому что приказал. Потому что его голос — ровный технически — содержал под собой гул, как перед землетрясением. Тишину перед обвалом.

Молчание. Минута. Две. Лампа потрескивала, фитиль чуть дымился. Кацуро смотрел на неё, но не видел — взгляд обращён внутрь, ищущий, копающий в собственной памяти, как в завалах после обрушения. Его пальцы на коленях то сжимались в кулаки, то разжимались — снова, снова, как пульс.

— Рисунок, — сказал он наконец, хрипло. — Я знал. На энгаве, когда сказал тебе — это не было... — замолчал, сглотнул, кадык дёрнулся. — Не воспоминание. Но что-то. В руке, в пальцах. Ощущение кисти — тонкой. И ты — напротив. С распущенными волосами. Ощущение, что самое важное в мире — передать правильно линию твоей шеи.

Его голос сломался на последнем слове. Едва заметно — трещина тонкая, почти неуловимая. Но она услышала.

— Кацуро...

— Шесть раз, — перебил тихо, глядя теперь на свои руки, на кулаки. — Ты сказала — шесть раз ты умирала. И я был рядом. Каждый раз. И не знал.

— Ты не мог знать. В этом суть. В этом цена, которую ты...

— Мне нужно — сейчас — не здесь, — сказал он ровно. Слишком ровно. Поднялся с татами — стремительно, плавно, тело подчинялось даже когда всё внутри рушилось. Повернулся к двери. Вышел.

Шаги по коридору — быстрые, удаляющиеся. Аяме не пошла следом. Знала — шесть жизней наблюдения за тем, как он справляется с ударами: сейчас ему нужно пространство. Воздух. Время — обработать. Как рану: сначала шок, потом боль, потом — принять.

Она осталась. При лампе. На татами. Ждала.

Он вернулся на рассвете.

Аяме не спала — не могла; лежала на футоне, глядя в потолок, считая тени. Услышала дверь — тихую, осторожную. Он думал, что она спит, старался не разбудить.

Она села в темноте. Лампа давно погасла. Его силуэт в дверном проёме — тёмный, неподвижный. Секунду стоял. Потом вошёл, закрыл дверь. Темнота — полная.

Его дыхание — не ровное. Рваное. Как после бега, но не бег. Он шёл — куда-то — может быть, по саду кругами, как зверь в клетке; может быть, к той сакуре, их, зелёной теперь; может быть, к пруду — смотреть в тёмную воду и искать на дне то, что вернулось.

— Аяме, — его голос в темноте. Низкий. С чем-то незнакомым, чего она не слышала ни в одном из кругов.

— Я здесь.

Шорох ткани, шагов. Он опустился рядом, на футон. Не лёг — сел. Она чувствовала тепло его тела и дрожь — едва уловимую, мелкую. Его дрожь. Кацуро Минамото, генерала, чьи руки не дрожали в бою ни разу.

— Я вспомнил, — сказал он.

Два слова. Тихих. И под ними — бездна.

— Всё? — прошептала она.

— Всё.

Тишина. Темнота. Его дыхание, рваное. Её — замершее.

— Твои волосы, — сказал он в темноту, не ей и ей одновременно — как произносят вслух, чтобы убедиться в реальности. — Как пахли утром. Когда просыпался раньше тебя и лежал, и смотрел, и боялся дышать, чтобы не разбудить. Твой смех у реки летом. Когда я обрызгал тебя — нарочно — и ты визжала, и смеялась, и швырнула в меня сандалию...

Замолчал. Резко. Аяме в темноте протянула руку, нашла его руку на колене, сжатую в кулак так, что костяшки — каменные.

И мокрую. Липкую. Тёплую. С металлическим запахом.

— Кацуро, — быстро, тревожно, обхватив его руку обеими своими. — Что ты...

— Стакан, — коротко. — В кабинете. Не заметил.

Она поняла, не видя: он сжал — пока вспоминал. Сжал так, что стекло лопнуло, осколки впились в ладонь. Его сила — огромная, тренированная — и хрупкий стакан, не имевший шанса.

— Дай мне, — мягко и властно. Потянула его руку к себе, развернула ладонью вверх. Провела пальцами — осторожно — ища осколки. Нашла один — маленький, торчащий. Вынула аккуратно. Он не вздрогнул. Оторвала полосу от нижнего кимоно — белая ткань на его ладонь, обматывая туго. Привычные движения — за шесть жизней научилась.

— Шесть раз, — сказал он, пока она перевязывала. — Шесть раз я был рядом. И не спас.