Комната — приготовлена. Футон — расстелен: широкий, белый, с вышитыми журавлями на покрывале (журавли — везде; она уже — Минамото; даже постель — помечена). Фонарь — один, приглушённый, в углу, дающий свет цвета тёплого мёда: достаточно, чтобы видеть, недостаточно, чтобы прятаться было бессмысленно. Ароматические палочки — сандал, едва уловимый, на грани восприятия. Хана — раздвинула ширмы и ушла, коснувшись руки Аяме на прощание: быстро, как случайно, но крепко.

Аяме стояла — в ночном кимоно, тонком, белом (снова — белое; день невесты — бесконечно белый), с распущенными волосами, с вымытым лицом — без пудры, без краски, без фарфоровой маски. Настоящая. Голая — не телом, но лицом. И — ждала.

Пять жизней, думала она. Пять тел. Ёширо — в четвёртом круге. Хосокава — в третьем. Мальчик из деревни — во втором, тот, чьё имя она уже не помнит, только руки — неловкие, торопливые, мокрые от пота. Она знала — что такое мужское тело. Знала — что такое удовольствие, и боль, и скука, и нежность. Пять жизней опыта — в девятнадцатилетнем теле, которое не знало ничего. Которое — ни разу. Которое — впервые.

Странность — этого. Разрыв — между тем, что знал разум, и тем, что знала кожа. Разум — помнил. Кожа — нет. Это тело — чистое, нетронутое, девятнадцатилетнее — откликалось иначе: острее, ярче, как новый инструмент, ещё не привыкший к руке музыканта. И — страх. Не разума (разум знал: не страшно, не больно, не опасно). Тела. Тело — боялось. Мышцы — напряжены. Дыхание — поверхностное. Сердце — быстрое.

Шаги — за дверью. Лёгкие для такого большого мужчины. Привычка — двигаться бесшумно, привычка воина, привычка человека, который выживал в местах, где шум — смерть. Дверь — отодвинулась. Тихо. Он вошёл.

Кацуро — тоже в ночном: тёмное кимоно, простое, без гербов и вышивки. Волосы — распущены, как тогда, на веранде. Лицо — спокойное. Или — спокойное на первый взгляд. На второй — Аяме видела: напряжение. В челюсти, в линии шеи, в том, как он остановился — у двери, не подходя, давая ей — пространство. Время. Выбор.

Он задвинул дверь. Повернулся — к ней. И — не двигался. Стоял. Смотрел. Глаза — тёмные, в медовом свете фонаря — почти чёрные. И — то, что она видела в храме: то выражение, глубже желания, больше нежности. То, которому не было названия.

— Если хочешь — не сегодня, — сказал он. Тихо. Ровно. Серьёзно. — Нет спешки, Аяме.

Она слышала — что за этими словами. Не равнодушие. Контроль. Тот самый — стальной, генеральский, который держал его на расстоянии недели, месяцы. Он — хотел. Аяме видела: в развороте плеч, в сжатых кулаках, в том, как он стоял — неподвижно, слишком неподвижно. Хотел — и держал себя. Для неё. Чтобы — ей решать.

Ёширо — не спрашивал, подумала она. Не с обидой — с констатацией. Ёширо — сгорал. Красиво, ярко, не оставляя места для вопроса «хочешь ли». Потому что — конечно хочешь. Он — огонь. Кто не хочет огня?

Кацуро — спрашивает. Стоит — в двух шагах — и ждёт. С этим лицом, с этими руками, с этим «если хочешь — не сегодня». И это — страшнее огня. Потому что выбор — тяжелее захвата. Потому что «да», сказанное свободно, — обязывает. Больше. Глубже. Навсегда.

— Иди сюда, — сказала Аяме. Голос — тихий, но не дрожащий. Решение — не импульс. Не — как на веранде. Осознанное. Полное. — Иди ко мне.

Он — пошёл. Два шага — и он рядом. Близко. Так близко, что она чувствовала — тепло его тела сквозь ткань, запах его кожи: чистый, чуть хвойный (мыло — с сосновой золой, она заметила — его флаконы в бане, запомнила — каждый), и — под ним — его. Личный. Тёплый. Тот, который был — на веранде, когда она прижималась лбом к его лбу.

Его рука — поднялась. Медленно. Коснулась — её лица. Пальцы — на скуле, на виске, за ухом. Ладонь — обхватила. Большой палец — провёл по щеке. Осторожно. Как будто — запоминал. Как будто — чертил карту. Как будто — не верил, что можно — касаться, что разрешено, что она — здесь, под его рукой, — и не исчезнет.

— Красивая, — сказал он. Просто. Без придыхания, без пафоса. Факт. Как — «северная стена держит». Как — «меч заточен». Констатация — но голос: на тон ниже. На тон — ближе к тому хриплому, ночному, с веранды. — Ты — очень красивая.

Аяме подняла руку — и накрыла его ладонь на своей щеке. Повернула лицо — в его ладонь. Губами — коснулась центра: там, где линии судьбы, там, где кожа — тоньше, теплее. Поцелуй — в ладонь. Лёгкий. И — она почувствовала, как его пальцы дрогнули. Как — всё тело — передало эту дрожь, едва заметную, как рябь по воде.

Он целовал её — первым. Не так, как на веранде — не голодно, не отчаянно. Медленно. Глубоко. Рот — на её рту: тёплый, мягкий, настойчивый. Язык — не сразу, не торопясь. Сначала — только губы: верхняя, нижняя, уголок. Как — изучение. Как — чтение. Как — стратегическая карта: каждый изгиб, каждая точка, каждая реакция — отмечена, учтена, использована.

Его вторая рука — на её талии. Через шёлк. Пальцы — не сжимают, — лежат. Ждут. Пока — её тело само подастся вперёд. Пока — она сама. И — она. Подалась. Ближе. К нему. В него. И его пальцы — ответили: сжались, притянули, уложили её — к нему, вдоль него, тело к телу, шёлк к шёлку.

Оби — развязан. Его руками. Медленно — не рывком, не нетерпеливо. Узел — распущен, лента — снята, и кимоно — раскрылось. Не упало — раскрылось, как створки, как ворота, как — приглашение. Она — под ним: тонкое нижнее полотно и кожа. Его глаза — опустились. На секунду. Быстро — но она поймала: этот взгляд. Тяжёлый. Горячий. Голодный — но контролируемый. Всегда — контролируемый. Генерал — даже здесь. Даже — сейчас.

— Ляг, — сказал он. Не приказ — просьба. Низким голосом. Тем — от которого всё внутри Аяме сжималось и таяло одновременно.

Она легла. На белый футон, на вышитых журавлей. Волосы — рассыпались: чёрные на белом. Кимоно — раскрытое, сползшее с одного плеча. Она — смотрела на него снизу вверх, и он — стоял на коленях, рядом, над ней, с этим лицом — тёмным, прекрасным, невозможным — и она видела: его руки. Дрожат. Едва-едва. Но — дрожат.