Она попросила за обедом — между вторым блюдом и чаем, в том промежутке разговора, когда Кацуро откладывал свитки и становился просто человеком напротив, а не генералом с донесениями.

— Научите меня, — сказала Аяме. Голос — ровный, спокойный, с той мерой прямоты, которую он, кажется, ценил. — Обращаться с оружием.

Кацуро поднял взгляд от чашки. Не удивился — или не показал удивления. Смотрел на неё — несколько секунд — с тем своим выражением, которое Аяме уже начинала каталогизировать: наклон головы, чуть прищуренные глаза, пауза перед ответом. Оценка. Не осуждающая, не снисходительная. Просто — оценка: зачем, почему, что за этим стоит.

— Зачем? — спросил он. Не «женщине не пристало» — другие сказали бы так, другие из тех мужчин, которых Аяме знала в пяти жизнях. Он — спросил «зачем». Вопрос — к мотиву, не к праву.

— Хочу уметь защитить себя, — ответила Аяме. Правда — в каждом слове. Неполная правда — потому что полная звучала бы иначе: «хочу, чтобы в следующий раз, когда нож войдёт под рёбра, у меня была хотя бы возможность — отбиться. Развернуться. Увидеть лицо.» Но неполная правда — не ложь. И он это — принял.

— Меч — долго, — сказал Кацуро. Задумчиво. — Годы. И телосложение... — он скользнул взглядом — быстро, профессионально, но от этого «быстро» что-то в животе Аяме сжалось непрошенно. — Вам нужно дистанционное. Лук. Или — нагината, но это тоже долго. Начнём с лука, если согласны.

Если согласны. Опять — выбор. Опять — её.

— Согласна, — сказала Аяме.

На следующее утро, после завтрака — он привёл её во двор.

Не в парадный — в задний, малый: вытянутый прямоугольник между конюшнями и северной стеной, вымощенный утрамбованной землёй, с мишенями у дальнего конца — тюки соломы, набитые плотно, с нарисованными кругами. Тренировочный двор. Место, где пахло потом и железом и чем-то ещё — мужским, рабочим, живым.

В этот час — пустой. Кацуро распорядился — или само так вышло, Аяме не знала, — но они были одни. Только двое. И утро — серое, холодное, с низким небом и обещанием снега.

Он принёс лук — не боевой, учебный: легче, короче, с тетивой, натянутой мягче. Протянул ей. Аяме взяла — обеими руками, ощущая вес, гладкость дерева, запах лака. Лёгкий — но не игрушечный. Настоящий.

— Левой рукой — хват, — сказал Кацуро. Голос — другой. Не утренний, не мягкий. Инструкторский: чёткий, экономный, деловой. Генерал, обучающий рекрута. — Ниже. Вот здесь — чувствуете утолщение? Середина. Пальцы — не сжимать, только удерживать. Лук — не враг, его не нужно душить.

Аяме перехватила — как он сказал. Пальцы нашли утолщение, легли вокруг. Неловко. Непривычно. Она — которая держала кисть с уверенностью мастера, которая вдевала нить в иглу с первого раза — чувствовала себя ребёнком. Руки не слушались, не знали, как — быть — с этим предметом, созданным не для красоты, а для смерти.

— Стойка, — сказал он. Обошёл её — она чувствовала его за спиной, сбоку, ощущала перемещение воздуха, тепла. — Ноги шире. Боком к мишени. Левое плечо — вперёд.

Аяме развернулась. Поставила ноги — шире, как он сказал. Почувствовала: неустойчиво. Непривычно. Тело, привыкшее к коленопреклонённой грации чайной церемонии, к скользящим шагам по коридорам — протестовало против этой открытой, почти агрессивной позы.

— Шире, — повторил Кацуро. И — шагнул ближе. Она услышала — его дыхание. Рядом. За левым плечом. Ровное, глубокое, тёплое. — Можно?

Вопрос — тихий. Разрешение — на прикосновение. Она кивнула — не оборачиваясь, не доверяя голосу.

Его рука — на её левом бедре. Через ткань — но всё равно: ладонь, широкая, горячая, тяжёлая. Не двусмысленная — корректирующая. Он сдвинул её — чуть левее, чуть ниже, выравнивая стойку. Ладонь — убрал. Но место, где она лежала — горело. Фантомом. Отпечатком.

Стратегия, напомнила себе Аяме. Это — стратегия. Близость. Доверие. Ты — впускаешь его. Позволяешь касаться. Чтобы он — привык. Чтобы — расслабился. Чтобы — когда нужно будет — не отстранялся.

Стратегия. Да. Конечно.

— Теперь — стрела, — сказал он. Голос — всё тот же, инструкторский, ровный. Как будто рука на её бедре — ничего не значила. Как будто — не заметил. — Правой рукой. Наложите — вот так, ниже оперения. Три пальца на тетиву — указательный над стрелой, средний и безымянный — под.

Аяме взяла стрелу из колчана, прислонённого к стене. Наложила — неловко, путаясь в пальцах. Стрела — скользила, не хотела держаться, тетива — врезалась в подушечки непривыкших пальцев, и Аяме зашипела — тихо, сквозь зубы.

— Больно будет первые дни, — сказал Кацуро. Без сочувствия — констатация. — Потом — мозоли. Потом — не почувствуете. Вот.

Он протянул ей — полоску кожи, мягкую, с завязками. Наруч. Или — напальчник, скорее: три кожаных чехла для пальцев, сшитые вместе. Аяме надела — или попыталась: завязки путались, кожа — жёсткая, непослушная.

— Позвольте.

Его руки — на её руке. Оба — его ладони, его пальцы, длинные, сильные, с короткими ногтями и мозолями на костяшках — обхватили её правую кисть. Держали — осторожно, как держат раненую птицу: не сжимая, не отпуская. Затянули завязки — быстро, уверенно, касаясь запястья, внутренней стороны, там, где пульс — на поверхности, под тонкой кожей, под голубой линией вены.

Он — почувствовал. Аяме поняла — по тому, как его пальцы замерли на секунду. На одну секунду — прежде чем завязать последний узел и отпустить. Он почувствовал — её пульс. Быстрый. Слишком быстрый для спокойного утра и учебного лука.

Стратегия, повторила Аяме. Но слово — звучало тише. Глуше.

— Теперь — тяните, — сказал Кацуро. Голос — чуть ниже? Или это она придумывала? — Правый локоть — назад и вверх. Тетиву — к лицу. К углу рта.

Аяме потянула — и мир сузился. Тетива — тугая, сопротивляющаяся, требующая усилия, которого её руки не привыкли давать. Стрела — дрожала. Пальцы — дрожали. Всё тело — вытянутое, натянутое, непривычное к этой позе — протестовало, болело, просило остановиться.