Господи, ну почему простое невинное желание поспать так трудно воплотить в жизнь! Вечерние игры в чистюлю много времени не отняли, чистые простыни манят, уже в глаза, и без того слипающиеся, брызнуло сладеньким молочком… Не спать, есть дела поважнее!!! Пруха соскучившаяся, не глядя на часы, потребовала ласк и нежностей. Для фантазёров поясню — невинных, погладить там, почесать здесь… Но требовала это она с напором и фантазией, достойными гарема Соломона, ушедшего "на минуточку" и только вернувшегося спустя годы. Хотя нет, переборщил — наверно, Одиссея жена так встретила. И ведь знает, косматая, что в бодром состоянии тетёшканье довольно быстро прекращается, а вот в полусне — в общем, лежу, почёсываю и поглаживаю хрипло-урчащее усатополосатое чудо, в голове обрывки какие-то: "Герка, военный, служба, ПРА, трофейный склад… ТРОФЕЙНЫЙ СКЛАД!!!" Блин, да это ж… Мульёны!!! Мульярды!!! Сон отпрыгнул кузнечиком. Це ж золотая жила! Отсюда всё равно в Порто-Франко — мимо Саркиса не проеду — где он, там и Билл — товар — деньги! Опаньки — третий зайчик нарисовался, в смысле на убийство. Бизнес-шестерёнки ещё вертелись, а набравшийся сил в стороне сон — кузнечик напрыгнул — и героически одолел.

Проснулся в полшестого, выспавшийся и бодрый, готовый ко всему. Ни похмелья, ни вялости — видимо, свежий воздух так действует. Через полчасика, умытый и одетый, на дорожку вздервишнул спящую кошку — так, чтоб не расслаблялась, ну и из мстительности врождённой, был трижды условно оцарапан и почти всерьёз укушен, и ушёл на встречу с Виталием.

"Мужчина в белом, ну или скорее светло-сером, слегка пожеванном, однако же прекрасно сидевшем на нем парусиновом «сафари». Легкую седину достойного мужа украшала натянутая на облупленный от загара нос панама, украшенная портретом рыжего хитро-наглого лиса…" — не отнять и не прибавить ничего, кроме кобуры с пистолетом, обуви, и насчёт хитро-наглости я бы поспорил — скорее, понимающе-ироничный у лиса вид был. И готовый ко всему — от блудопьянки до убивства с тяжкими телесными. Хороший лис, классный. Выпили кофе — чай тут рос, оказывается, но по каким-то причинам такое "гэ", что перестроечный турецкий — просто нектар с жареными акридами. А "заленточный" обходился почти вдвое дороже такого же по объёму местного вискаря, да и не везде был. Вот смеялся над одним слегка сдвинутым знакомым раньше — тот посрать в московской квартире без рюкзака с трёхдневным запасом продуктов, фонариком, спичами, сменой белья, блоком сигарет и топором в чехле не ходил. А из квартиры выйти — я вообще молчу. И с приличным тесаком на поясе спал. И девушка у него с похожим образом мыслей была — только с уклоном в медицину и рыбалку.

Блин, что-то я отклонился, пардон. Бывает такое, и часто, знаю за собой такой грех — говорить об одном, а через пять минут уже ржать над четвёртым. Но мне не очень мешает, а меняться — так "аборт делать уже поздно!", как говаривал Михал Михалыч, и "не нравится, как пахнет — отойди". В друзьях "пол-Москвы" никогда не было, а те, кто есть — прощают.

Кофе допит, выдвинулись к месту парковки воздушного судна — это на авиазавод, там взлётная полоса и парковка для местной продукции и редких обладателей частных самолётов — "узок их круг", но есть такие, у Виталия их аж два — побольше и поменьше. Вот на маленьком и полетим.

Первая мысль при виде самолёта — "НЕ СЯДУ Я В ЭТУ СТРАСТЬ!!!" Десять метров в длину, на вид — прадед "Кукурузника", а то и постарше, хрупкий с виду, не аист, а паучок-косиножка какой-то. Слова хозяина о надёжности и обманчивости внешнего вида не успокоили — просто были приняты к сведению. Ну, вот как — знаю, что тротил в костре не горит, но всё равно печь им топить не буду. Ссыкотно как-то. Пока я бродил вокруг этого ветерана "люфтваффе", Виталий споро осмотрел его снаружи, полазил под капотом и, не найдя криминала, и поэтому, видимо, довольный, пригласил "лезть в дудку".

Красота-то какая! Высоко Виталий не забирался — расстояние до его дачи всего 80 км или около того, а как в ущелье влетели — так, по-моему, вообще над поверхностью воды шли. Извертелся весь, расстреливаемый окружающими пейзажами, мозг переваривать информацию не успевал. Красочных видовых снов мне теперь на полгода обеспечено — есть такое, увижу красивое что-то, будь то город или пейзаж — и периодически сны про это вижу. Сели на воду — отдельная песня, страх и восторг, как первая карусель в детстве. Брызги, запах чистой воды, рёв движка — кино и немцы, в общем! К причалу подрулили, припарковались — Виталию привычно и знакомо, а я себя мелким почувствовал, которому дед порулить 401-м "Москвичом" на дачной дороге, посадив на колени, в первый раз дал. Аж потряхивало от восторгов и переживаний.

От причала дорожка недлинная ступенями к дому в средиземноморском стиле — красивому, белому. Виталий на второй этаж умчался — блин, реактивный мужик! — а я на первом обнюхивался и осматривался. Здоровенный зал — гостиная с кухней, лестница на второй этаж, несколько дверей — заглядывать не стал, окна здоровые панорамные — красиво и уютно, нет, не уютно — просто хорошо. Не люблю я всяких аур с энергетиками — просто чувствовалось, что в доме живут, часто и счастливо, и им хорошо. И дом их любит, опекает и оберегает. И к гостям относится неплохо, званым по крайней мере.

Виталий спустился с сумкой и двумя визитками в руках.

— Вот, держи! Эта — москвича Леонида Сергеича Зимина, а эта — гречанки, вообще-то она немка, фрау Мюллер, но работает она в Салониках. Владей! Хотя на фига они тебе здесь — в упор не пойму!

— Да я и сам не могу сказать! Вот жопа чует, что пригодиться может, а аргументировать не могу. У самого что, не бывает такого?

— Не говори, сам запас люблю!

Брать визитки не стал — переписал координаты агентов Ордена в записнушку советского ещё "Станкоимпорта", перенёсшуюся "за компанию" в новый мир и живущую в одном из карманов жилетки. "Дело сделано!", как говаривал Слепой Пью. Взлёт, восторг полёта, посадка — и снова здравствуй, Солнцегорск!

На часах — без пятнадцати десять. До Бати (Герки то есть, прозвище дадено такое было — не мамой же называть) — час с небольшим гаком. Скотинка-то не кормлена! Кабак, кошкины хаванинки, гостиничный номер. Вот как назвать, когда одновременно и бесит, и в восторге? К миске подошла, будто сыта до одури, а я ноги и паркет стёр, за ней на коленях бродя сутки и глаза выплакал, умоляя съесть кусочек! И с одолжительным видом на исходе дня снизошла, обнюхав и погримасничав, откушала. Стервь мохнатая. Гадина. Тварь дрожащая, особенно после промокания. Любимая. Единственная и неповторимая.

Потешил себя — тупо повалялся с книжкой сорок минут, не читая даже, а раздумывая, а почему не тянет ни музыку слушать, ни поросят наглых птицами геноцидить. И к грифу гитарному рука левая тяги не ощущает… Нет, не Пако Де Лусия и тем более не Зинчук — но песни петь любил, потренькивая. Голова с жопой подтянулись на решение культурной проблемы, затянули каждая своё. Вот заядлые — хлебом не корми, а дай подискутировать! Потерпел, дождался перехода на сомнительное «да чтоб тебе срать колючей проволокой» (у головы подобных аргументов масса — читать люблю), резюмировал — у меня культурный шок! Извечные оппоненты затихли, я встал и пошёл на встречу.

Шёл, наслаждаясь — тихо, спокойно, пахнет зеленью, цветами откуда-то, чуть-чуть маслом моторным, мясом жареным и помидорами. Хотелось найти консервную банку и попинать её всласть — просто так, для звука и ощущения. Впадаю в детство, скоро до изготовления рогатки и яблок через забор дело дойдёт, а то и до воздушных змеев и походов с пастой в девчачьи спальни. Голова тут же явила картинку крадущегося в комнату к Мишке меня с тюбиком пасты наперевес. Ржак пробил одновременно со входом в пункт общепита.

Герка поинтересовался причиной веселья, получив развёрнутый ответ — закатился и, давясь гоготом, предложил прибавить его и махнуть Мишку на прапорщика Гонтового. Унялись через минут десять — давно так не ржал, со слезами, икоткой и попукиванием от "половодья чувств". Блин, всё тело ноет уже — а остановиться не в силах. Под ржач припомнили сослуживцев — и Токулова с его истошными воплями "Виходи строиса на дэмбэл", и прибитые "соткой" сапоги молодого летёхи Тренчика к полу, и Наволоцкого, "разувшегося" в глубокой луже (слава всем, летом!) и неделю принимавшего грязевые ванны… Утираясь и похихикивая, остывали, успокаивались, заказали обед. Тут и Мишка объявился — веселье пошло на второй круг. Новоприбывший недоумевал и даже обиделся слегка, но после истеричных, со стонами и фырканьем, объяснений сдавленным голосом так зашёлся, что на нас с опаской посматривать стали. Всё, прошло и унялось. Лапшички куриной принесли, по полтинничку водочки, пошла беседа под застолье.

— Бать, твои трофеи, они как — продаются, или вы их копите и складываете в запас?

— Во-о-о-о-от, об этом я и хотел! Слушай сюда, вся иностранщина, за исключением ракет, артиллерии и крупняка, под амеровские и редкие боеприпасы, продаётся. И не очень дорого, не всем, конечно. Особо приближенным к начальству и нужным — ну, не по цене металлолома, но и не по оптовой даже. Нового почти нет, но найти кой-чё найдём. Ты как, в финансах сильно ограничен?

— А сколько нужно на полтонны стволов? Перегружать Штирлица не хочу.

— Тысяч под восемнадцать.

— Твой интерес?

— Десять процентов, не меньше!

Торговаться, не видя товара — глупо. Но Батю-Герку я помнил. Люди меняются, но ТАК — вряд ли. Этот не кинет и не подставит — как не крути, замена при –40 передней подвески на ЗиЛе дорогого стоит. Да и советчицы молчат. Поэтому кинулся в этот омут с азартом. К компоту сбил процент до восьми.

— Когда глянуть на товар можно?

— Я свои дела здесь с утра добил. Машина пойдёт в 20–00, так что садись на хвост, и завтра с утра всё будет!

— А чего до вечера ждать? За вещами и в путь, на Штирлице край к полудню успеем!

— Да легко! Записку в отеле оставлю, и всё!

У Мишки возражений не было, на рысях до гостиницы, сборы, расчёт — и в четверть четырнадцатого уже мотали километры на перегоне Солнцегорск — ППД.