Рида влетела в комнату и, как стена песка над барханами, угрожающе зависла на пороге. Было слишком темно и она быстро проскользнула внутрь и зажгла лампы у дверей. В полумраке легко различила: Юсуф развалился на ее чистых, с прошлого вечера перестеленных простынях прямо в кожаных сандалиях и кафтане, закрыл глаза, заложил под голову руки и лежал, словно не замечает ее присутствия. А подушки разбросало по всех комнате, словно Рида не собирала их с утра и не укладывала аккуратными горками. — А ну, вставай и выметайся отсюда! — потребовала она и оглянулась в поисках увесистого, но сподручного ей предмета. Однако кроме сундуков, слишком больших и тяжелых, на глаза ничего не попалось. А Юсуф в этот раз не захватил с собой саблю. — Ты что не слышишь меня? Но он даже глаза не открыл в ответ на ее отчаянное возмущение и она подбежала к кровати, схватила за края покрывало вместе с простынями и рванула на себя что было силы. Юсуф глухо шлепнулся на тонкий, шерстяной ковер, устилавший пол комнаты. Весь сжался, скорчился на нем, будто со скалы свалился, а не с низкой деревянной платформы. И медленно, словно с трудом, обернулся к ней. Вот же показушник! Больно ему! Пусть катится туда, где не больно. Но он явно никуда идти не собирался. Даже не стал подниматься с пола. Уселся на ковре, вытянул длинные ноги и гневно смерил ее взглядом. — Ты что творишь, женщина? — А ну, выматывайся из моего дома! — Это и мой дом тоже. Так весь город думает. Рида чуть не задохнулась от возмущения. У нее не нашлось слов, чтобы ответить на эти нелепые претензии. Она схватила с пола подушку и со злостью швырнула в него. — Мерзкий, отвратительный человечишка! Он не успел увернуться и мягкая набивка угодила ему прямо в лицо. — Уф! — лишь выдал он. — Негодяй, трус и предатель! — И подушки одна за другой полетели в Юсуфа. — Уймись ты наконец! — не успевал он отбиваться. — Нелюдь! — И он с силой швырнул подушку обратно в нее. Рида лишь чудом успела отпрыгнуть. Стянула с кровати простыни и покрывало и давай стегать его по бокам. — С ногами. Завалился. На чистые простыни. Совести у тебя нет даже сандалии скинуть? Выметайся и забирай свою грязь с собой! Приходишь когда вздумается! Какой это твой дом! Забудь сюда дорогу! Всю жизнь мучить меня собрался? И она с помощью магии подхватила инструменты из мастерской, что оставила с вчерашнего вечера на столе: напильники и надфили — вместе с ними захватила писчие принадлежности — и с силой швырнула в него. — Чудовище! — крикнула она, тяжело дыша, и заметила, как он стал медленно подниматься и явно намеревался покинуть ее дом. Отлично! Давно бы так! Но вдруг ей стало так обидно, что он уходит. Почему так быстро? Даже ничего не скажет? Вот и замечательно! Пусть молчит и идет! И она замахнулась простынями, чтобы подтолкнуть его к дверям побыстрее. Вдруг заметила легкое свечение на его груди. Это ее кулон так горел? Она пригляделась: по рукавам и спине расползались трудно различимые на темной ткани кафтана кровавые пятна. Она остановилась с занесенными руками, с обидой и злостью продолжая оглядывать его израненное тело. А он словно прочитал ее взгляд иначе, ухмыльнулся: мол, не дождешься, не уйду — подкинул ногой подушку и силой запустил в нее. — Ай! — вскрикнула она и чуть не потеряла равновесие. Это оказалось больно. Она потерла ушибленный бок. А он рванул простыни у нее из рук, по-хозяйски расстелил их на постели, закинул подушки и лег на прежнее место, как ни в чем не бывало. Закрыл глаза и сделал вид, что засыпает. Рида топнула ногой. «И даже не побить!» Она выскочила из комнаты, хлопнула дверью и сбежала вниз по лестнице. Уже у мастерской остановилась в замешательстве: и как же быть с ним дальше? Позволить остаться? Ведь все белье кровью перепачкает. Она с недовольством нахмурилась и зло посмотрела на дверь спальни. А потом этот хитрый старикашка ей устроит скандал: мол, его господин всю ночь пролежал в крови и никто ему даже питье не предложил. Рида решительно вошла в мастерскую. Достала с полок и из сундуков яшму, гематит и аметисты, что остались с прошлого раза, гранат и халцедон, которые она приобрела в лавках нижнего города уже позже и непонятно, какое чувство навело ее на эту покупку. Направилась на кухню и приготовила отвары из шалфея, ромашки и лаванды, которые также чудесным образом лежали свежесобранными в шкафчиках. Промыла и измельчила камни, смешала их с оливковым маслом и отваром, пропитала полученной мазью хлопчатую ткань, яшму очистила и нагрела в горячей воде, обернула смоченной в отваре тряпицей, бросила в травяной отвар два аметиста для настойки, сложила это все на поднос и поспешила обратно в комнату. «Он не должен так вваливаться в мой дом, — думала она, поднимаясь по ступенькам. — Здесь нет для него места. И я не лекарь, чтобы залечивать его раны. Так и быть, сегодня он останется до утра, но он больше не должен приходить».