Доцент Загонов ехал объясняться с женой. Вез ей в кармане только что полученный официальный ответ. Он ждал его с осени. Зима кончалась, а Загонову казалось, что все еще длится сырая осень, когда он только что сошел на Курском вокзале с южного поезда с желанием скорее принять теплый душ, попить чаю, расслабиться после душного вагона в привычной домашней обстановке. Летом Загонов принимал в институте вступительные экзамены и отпуск использовал осенью.

Все затем происшедшее вспоминалось ему до мельчайших подробностей.

Зубчатым плоским ключом открыл он свою квартиру и изумленно застыл в прихожей, услышав под ногами хруст стекольного крошева. Забыв про чемодан, оставшийся за дверью, Загонов недоуменно стоял, не понимая, откуда бы стеклу взяться. Он хорошо помнил, что квартиру в день отъезда оставлял убранной. Толкнув в жилую комнату дверь, он заранее настроился на погром и пустые книжные полки, где стоял и недавно изданный учебник с его статьей.

Но здесь недоумение лишь усилилось: комната и библиотека выглядели нетронутыми. Он внес чемодан в прихожую, вынул с наружной стороны ключ и, несколько успокоясь, разделся.

Дальше предстояло осматривать кухню. В ней Загонов окончательно огорчился. В кухне нельзя было ни ступить, ни сесть. Мелкое битое стекло, какое бывает обычно после автомобильных катастроф и дорожных аварий, усеянно лежало на всем.

С вонзающим неприятным звуком стекла скрипели при каждом, даже малейшем, шаге. Загонов взглянул на верхнюю часть окна. В ней зияла дыра с потемнелыми оплавленными краями, будто без него влетала в кухню шаровая молния.

В растерянности Загонов позвонил товарищу и рассказал о беде.

— Ищи пулю, — неуверенно посоветовал друг. — Стекло-то навылет?

— Насквозь. Двойное…

— Ищи пулю. Смотри в стене, в дверном косяке, пошарь по полу, там она где-то! А потом мне звони.

— Ладно.

Для начала Загонов решил расспросить лифтеров, как правило знавших в доме все происшествия.

— У вас что-нибудь случилось?

— В окно выстрелили.

— Да вы что? В милицию-то сообщили?

— Собираюсь.

— Звоните немедленно.

Пулю он нашел скоро: серый свинцовый комочек меж стеклами в нижней части фрамуги наподобие отрубленного куска толстой проволоки. Трогать пулю Загонов не стал. Теперь он мог с уверенностью беспокоить и местное отделение.

— Дежурный слушает.

— Понимаете, какое дело… — путаясь и волнуясь, заговорил Загонов. — Только что вернулся из отпуска, а в окне — пулевое отверстие…

Загонов назвал дежурному адрес и задумался. Вставлять стекло — ладно бы, а если опять выстрелят? Немало огорчало и то, что пальнули из дома напротив, который он не однажды разглядывал из-за музыки, оглушающе ревевшей оттуда в теплое время. Эта музыка разносилась из дома напротив целое лето. Кто-то в доме незаметно выставлял на балконе стереодинамик и, прячась в квартире, ожидал, когда кончится магнитофонная лента. Музыка своим неистовым исступлением донимала жильцов, выводила из себя. Но на удивление никто почему-то не пресекал воинствующего поклонника модных ансамблей. С холодами музыка прекратилась. И никогда так и не увидел Загонов того, кто включал ее. Он чуждался оглушающих звуков и, не скрывая, откровенно не любил их. Порой из-за них он спорил с женой, убеждавшей его терпимее относиться к слабостям молодежи. Загонов вроде и соглашался, но тут же добавлял, что свою музыку он не понесет ни в лес, ни в общественный транспорт и вообще никому не навяжет и что из достоинства звуков вытекают часто и сами поступки. Этим обычно гасился спор, без серьезных со стороны жены возражений…

Он оставался в квартире один: не ел, не выходил, не распаковывал чемодан — ожидал экспертов. В доме напротив мерцали отсветы телевизоров, резвились дети, читались книги, у него же на кухне сквозило отверстие и густо блестело всюду рассыпанное стекло.

Загонов решил позвонить вторично.

— Что вы волнуетесь? Ждите.

— Скоро ночь, потому и волнуюсь.

— К вам придет участковый инспектор. Мы сообщили ему.

— И как скоро он будет?

— Как освободится.

Безразличный ответ подлил только масла в огонь. Медленно и упрямо закипело негодование. Происшествие вроде как примут к сведению. К тому же экспертов посылать, похоже, не будут. И одно за другим у Загонова ворохнулись предположения: либо стрельба по окнам — обыкновенный, рядовой для милиции случай, либо его, Загонова, сочли за человека с причудами. Любое из предположений не давало успокоений.

Возмутился не меньше Загонова и товарищ.

— Черт знает что! — говорил он раздраженно по телефону. — Потенциальный преступник на свободе, и никого это не волнует. Набери ноль два и попроси дежурного по Петровке, тридцать восемь. А потом сообщи мне.

Загонов внял дружескому совету.

— Дежурный по городу Панфилов слушает!

Пришлось рассказывать все сначала.

Загонов объяснил, что когда-то служил в армии, теперь же офицер запаса и в стрелковом оружии как-нибудь разбирается. И неужели в конце концов придется обращаться к министру?

— Вас как звать?

— Владимир Иванович.

— Так вот, Владимир Иванович, не забывайте, что вы звоните на Петровку.

В трубке зазвучали четкие распоряжения. Рассказ о пульке, похоже, подействовал.

— Ждите прибытия оперативной группы, — пообещал дежурный облегченно вздохнувшему Загонову.

А минут через десять в дверь и впрямь позвонили. На пороге возник лейтенант в шинели и с висевшим на боку переговорным устройством. От непрерывных перекличек устройство без умолку трещало, и лейтенант выключил его. Загонов провел лейтенанта на кухню. Веснушчатое, с рыжими, словно бы подпаленными, ресницами, лицо лейтенанта вмиг посерьезнело при виде дыры в окне и осколков. Он подтвердил кому-то, что в окно действительно выстрелили, и, всего вероятней, из малокалиберки…

Загонов предложил лейтенанту чаю, но тот, смутясь, отказался, и оба не знали, о чем говорить. Попеременно поглядывали на соседний дом. Он смотрелся буднично, А между тем комочек свинца в несколько граммов сплющенно лежал промеж двойных стекол.

Впервые Загонов не на шутку встревожился, что отпустил жену в зарубежную трехмесячную командировку. Окажись он в момент выстрела за кухонным столом, не встать бы ему из-за этого стола. Встать-то, может, еще и встал бы, но уж незрячим сделался бы непременно. И с окровавленным лицом тыкался бы на ощупь в стены, ища дверь и зовя соседей.

Лейтенант думал меж тем свое. Видел схватку с вооруженным бандитом, выбитый, выпавший из рук пистолет и яростную борьбу с обезвреженным им преступником. А спустя время — опубликованный в газетах указ о награждении орденом за задержание особо опасного, давно разыскиваемого рецидивиста, а там и присвоение очередного звания и само собой разумеющееся служебное повышение.

Причины, повлекшие выстрел, прикидывались разные. Не исключал Загонов и чью-то месть, но за что — терялся в догадках. В августе на приемных экзаменах он поставил нескольким абитуриентам двойки. Сдавали из разных мест, провалились тогда и несколько москвичей. Один, кажется, жил даже возле метро неподалеку от Загонова, но где — на экзаменах не запомнилось. В отместку, конечно, мог и выстрелить, однако говорить понапрасну Загонов не решался.

Он принялся вместо этого рассуждать о музыкальных автоматах и современной музыке из-за рубежа, по его убеждению, не всегда способствующей развитию у людей доброты, гуманности, эстетичности.

— Взять хотя бы кафе, где обедаю. И не только в нем, а практически в каждом установлены музыкальные автоматы…

Лейтенант кивнул, соглашаясь.

— А получается-то что? — развивал свою мысль Загонов. — Ведь глотку надорвешь, осипнешь, пока за столом слово соседу скажешь. Какая-то колонизация досуга модными ансамблями, будто на другой материк попал, где невозможно жить без насаждаемого истеричного воя. Свою же музыку, наоборот, за рубеж увозим. Не для заграницы же она создавалась?

— Нет, конечно! — Лейтенант добавил, что увлечение так называемыми дискотеками пошло, на его взгляд, на убыль.

— Дай-то бог, все же раньше бы об этом кому-то по-подумать, — рассудил Загонов, хорошо зная молодежные увлечения и студенческие проблемы. — Сколько на моей памяти покалеченных, а то и загубленных душ этой музыкой! — вырвалось у него с невольной досадой, болью, огорчением. — Да, да, не удивляйтесь. Как педагог я достаточно думал об этом, — пояснил он изумленно глядевшему на него лейтенанту — с заинтересованностью и любопытством.

В коридоре послышался частый топот, покашливание, голоса, и Загонов догадливо поторопился к двери. Поначалу даже трудно было запомнить в отдельности каждого. Первыми вошли двое в штатском, за ними — капитан в милицейской форме, с сумкой в руке. Не раздеваясь, не теряя времени, прибывшие принялись осматривать квартиру. Загонов среди них невольно почувствовал себя посторонним.

Один из «штатских» сел за рабочий письменный стол Загонова описывать место происшествия. Медленно поворачивая по сторонам голову, он заносил в протокол полки с книгами, бар с торшером, тахту и бог знает что другое, о чем Загонов и не предполагал.

Эксперт в потертых джинсах и замшевой куртке, всклокоченно-темноволосый, с отекшим лицом, как будто недавно разбуженный, ладонью смахнув со лба пот, заметил худощавому «протоколисту» в сером костюме, с угреватым лицом, что в жилой комнате, может, и не стоило бы задерживаться: пуля-де пробила кухонное окно. Не отвечая ему, тот писал.

Время от времени он вставал, ходил на кухню и в комнату, будто ломая над чем-то голову. Лейтенанту, прибывшему первым, он показал вмонтированную в стене пожарную кнопку в прихожей. А на вешалке зачем-то потрогал дорожный мешок с замками как на инкассаторских либо почтовых сумках. Мешок Загонов когда-то привез из Прибалтики, приобретя в магазине спортивных товаров, и до сих пор помнил и год, и место покупки.

Неожиданно «протоколист» обратился к Загонову:

— Вы с кем-нибудь ссорились?

— Да нет.

— До угроз, случалось, не доходило?

Загонов замялся, сбитый непривычным вопросом:

— Простите, но это не в моем духе.

— Вы не поняли. Вам никто не грозил?

— Помилуйте!

— Разведены? — «Протоколист» за столом ждуще повернулся к Загонову. — Я спросил потому, что женщины для мести могут нанять кого-то. В нашей практике и такое случалось.

— У меня это исключено.

— Если не секрет, где же супруга?

— Никакого секрета. В командировке за рубежом, — ответил Загонов, добавив при этом, что несказанно обрадуется, если поскорее стрелка найдут.

— Интересы наши здесь совпадают.

Загонова сдерживали, чтобы особенно не дерзил, не зарывался. Эксперт в замшевой куртке и джинсах открыл алюминием окантованный, в прихожей оставленный чемодан, достал фотоаппарат. Умело навел на лежащие по разным местам осколки и яркой вспышкой сфотографировал, сноровисто меняя положение фотоаппарата. Раздвижной металлической линейкой вымерил расстояние между некоторыми осколками и часть стекол разложил по конвертам.

Загонов предложил отверткой раздвоить раму и достать лежащую внутри пульку. Ему хотелось чем-то помочь, а не стоять без дела в роли зеваки и любопытствующего. Эксперт в джинсах отверг услуги Владимира Ивановича.

— Не волнуйтесь, я сделаю все сам.

С включенным фонариком он вышел на балкон, попахивая табаком и потом.

— Как бы тут самому не влепили, — сказал он приглушенно из темноты. — Выстрелят, пока лазаю.

Он что-то бубнил еще, светя под окном на балконе. Из комнаты не отвечали ему.

Следователь в это время со стола перенес бумаги на кухню, удобно их разложил, ожидая, когда раздвоят раму и таким образом доберутся до самой важной, основной улики — пульки.

Этого момента, чувствовалось, ждали все.

Окно, на беду, не раздваивалось, не поддавалось ковырянию, и Загонов немедля все-таки отыскал у себя отвертку.

Дело сдвинулось, кое-как фрамугу открыли. Эксперт в замшевой куртке и джинсах скрупулезно изучал сквозь лупу свинцовый комочек.

— Это не малокалиберная винтовка. Другой совершенно диаметр. Это нарезное оружие, — заключил он, измерив пульку, вокруг которой непредвиденно возникли предположения и даже споры. Прикидывалась и траектория полета.

— Диаметр шесть и семь десятых. Между пятым и седьмым этажами стреляли, — уверенно высказался эксперт, поигрывая лупой и измерителем.

— И вероятней всего, из квартиры, — добавил капитан с сумкой в руке, самый пожилой, лет сорока пяти, до сих пор молча наблюдавший расследование.

— А почему? — спросил его Загонов. — Почему именно из квартиры?

— С лоджии звук слышнее. Дом по соседству ведомственный. Проверять его надо с санкции прокуратуры. — Капитан был заместителем начальника отделения милиции и местные дома своего участка знал основательно.

— Так пишем, — продолжил эксперт. — Обнаружена пулька оружия неизвестной марки…

Капитан перебил:

— Будет точнее, предмет, похожий на пульку.

Эксперт в джинсах не согласился:

— Ну почему — похожий? Как раз и есть пулька. Видны следы гильзового зажима? Надо будет уточнить, нет ли в том доме именного оружия.

— Это мы сделаем, — согласился с готовностью капитан.

Своим уточнением или дополнением он, судя по всему, остался доволен. Капитан почти непрерывно поглядывал за освещенным домом, возможно соблюдая для подстраховки тем самым инструкцию. Его спокойствие тяготило Загонова. Капитан единственный, кто ни разу не заговорил с ним. Чувствовалось, что он не на шутку обеспокен происшествием на своем участке.

— «Висяк» дело… — высказался эксперт. — Ей-богу, «висяк»…

Что означало это слово, Загонов не понял, На кухне «протоколист» неожиданно открыл дверцы мойки и сосчитал стоявшие там пустые пивные бутылки, о которых доцент Загонов уже и не помнил. Заодно он стряхнул в одну из бутылок сигаретный пепел. Некурящему Загонову жест не понравился. Сдержавшись от замечаний, он озабоченно произнес:

— Теперь придется менять квартиру…

— Зря опасаетесь, — ответил «протоколист». — На таком расстоянии не опасно.

— Думаете?

— Не та убойная сила.

Загонову от этого не полегчало.

— Но стекло-то пробито! Да к тому же двойное! — возразил он.

Дыра в стекле, россыпь мельчайших осколков и крошева, любой из которых изувечил бы похлестче фронтового, виделись Загонову более чем опасными. И, окажись он в ту минуту на кухне, не миновать бы больницы. Осенний отпуск только и спас его.

— В здешнем доме были еще происшествия? — спросил капитан рыжевато-веснушчатого лейтенанта.

— Мелкие.

— А точнее?

Лейтенант помялся, взглянув на Загонова, не зная, надо ли распространяться при нем. Загонов предусмотрительно удалился в жилую комнату.

— В прошлом году обворовали квартиру.

— Что взяли?

— Хрусталь.

— И из какой?

— Такая же, только этажом выше.

— Нашли кого?

— Конечно.

— Квартира как расположена?

— Прямо над этой.

— Так послушайте?! — встрепенулся «протоколист». — Может, они и выстрелили?

Версия показалась чем-то убедительной, чем-то логичной, было в ней нечто обнадеживающее, как бы ускорявшее ход дела и вывод. А этажом и квартирой стрелявший мог ошибиться. По наступившей торопливости, по спешности сбора и суете работа вроде заканчивалась. Загонов вернулся обратно на кухню.

По телефону эксперт спрашивал напоследок, надо ли увозить простреленное стекло. Он уверял кого-то, что, если тронуть, оно сразу рассыплется, Со стеклом связываться определенно не хотелось: подобраны осколки, разложены по конвертам, помечены надписями, и этого вполне достаточно для окончательного выяснения.

И все же лучше бы взяли с рамой, подумал Загонов, недолго можно пожить и с открытым окном, зато следствие будет короче. Поддержал Загонова и лейтенант. И, взобравшись на подоконник, Загонов сам же принялся снимать раму с петель. Снизу ее подхватили, опустили для транспортировки на пол. Загонов удовлетворенно слез с подоконника.

— Да, а понятые! — спохватился эксперт. — О них-то забыли?!

Капитан быстро зазвонил в двери соседей — кое-где уже спали. Уговорили мужчину с сыном-студентом. Оба с любопытством рассмотрели стекло и пульку, хотели и потрогать, подержать для пущей убедительности, но им отсоветовали — из-за возможных отпечатков пальцев.

Понятые, расписавшись, ушли к себе.

— А вас мы известим, — сказал эксперт в джинсовых брюках неприкаянно стоявшему Загонову. — Пришлем ответ.

Владимир Иванович согласно кивнул, не решаясь ни о чем спрашивать.

Лейтенант поднял раму нести, ему открыли предупредительно дверь, и они спустились с капитаном на лифте вниз. Напоследок «протоколист» спросил у Загонова место рождения, работу, партийность и в подтверждение правильности ответов Владимир Иванович расписался в заполненном бланке-опроснике.

Похоже было, что хулиганам несдобровать, не скрыться от дотошно вникших сотрудников. А хорошо бы отблагодарить их, да как? Отблагодарить же надо бы: люди пожертвовали воскресеньем. И порыв внутренней, самому себе непонятной признательности толкнул Загонова на неожиданное проявление, о котором несколько минут назад еще и не думалось.

— Не возражаете, если я надпишу вам по книжке? С моей статьей? — С этими словами он снял с полки институтский учебник по курсу эстетики, стопкой стоявший с краю, и показал эксперту с «протоколистом».

Оба, полистав, согласились. Не теряя времени, варьируя одни и те же слова: «…в знак признательности за служебную оперативность», Загонов вручил каждому по экземпляру. И тут же признался, что не стал бы в выходной день тревожить, если бы не уборка квартиры.

— Вы правильно поступили, — ответил ему эксперт. — Выезд тут нужен был. Я как-то и не припомню, чтобы вот так вот в окна стреляли. Если не ошибаюсь, случая два только было.

Эксперту Загонов чем-то понравился. Завершив дело, они оба не прочь были поговорить. Но, обеспокоенный задержкой, вернулся капитан.

Загонов спросил, как звать его.

— А вам зачем?

— Подарить хочу книжку.

— Сергей Герасимович, — ответил капитан не без строгости.

Загонов торопливо надписал: «Сергею Герасимовичу за оперативность в работе». Спрашивать фамилию он не решился. Капитан вежливо принял книгу. Не забыл Загонов и дежурного по городу, распорядившегося, чтобы группа выехала. Ему пообещали передать книгу лично.

Попрощавшись, сотрудники милиции покинули Загонова. Оставили в неуютности и тоске. Вспомнился товарищ, которому обещал позвонить. В окно несло октябрьским ночным холодом, табурет с телефоном пришлось придвинуть за холодильник. Была здесь и предосторожность, как-никак, а из соседнего дома могли и наблюдать за происходившим сегодня в его квартире.

Товарищ похмыкал в трубку, полагая, что дело, возможно, попахивает откровенным хулиганством. Разговор вскоре прервал звонок в дверь. Вернулся сосед-студент.

— Забыл вам сказать. Во дворе того дома как-то шалил подвыпивший пиротехник. Целый вечер пускал ракеты. Может, он?

— Давно было?

— Дня три назад.

— Исключено.

— Да почему?!

— Битые стекла подернулись пылью. Видите?

Загонов подвел соседа-студента к россыпи осколков на холодильнике, и, приглядевшись, тот согласился, что пыль на них давняя. До рассвета потом Загонов сметал с подоконника, со стола, холодильника, кухонного шкафчика и газовой плиты осколки, протирал и дивился, что самое мелкое, почти невидимое стекло, все равно остается. Он поранил крошевом руку и, ложась спать, заклеил порезы пластырем.

* * *

Утром Загонова остановила женщина, обрезавшая в предзимье кустарник:

— Здравствуйте, с приездом!

— Здравствуйте.

— Что у вас случилось?

— Ничего особенного…

— Как же ничего, а милиция вчера?

— Знакомые. День рождения отмечали…

— Господи, как хорошо, что вас в квартире не оказалось, — заключила она, подробно осведомленная о происшествии. Для убедительности она показала вверх на окно без стекол.

С забинтованными руками Загонов поторопился покинуть ее. В ожидании лифта он сунул руки в карманы, однако жильцы заметили и сочувствующе спросили, известно ли что о стрелявшем. Спрашивали с беспокойством за окна собственные. Загонов с профессиональным знанием пояснил, что для тревог нет опасений: из дома напротив убить нельзя, хотя бы из-за расстояния — «не та убойная сила». Такое утверждение в общем-то не утешало жильцов; расспросы и разговоры их продолжались.

Жене о выстреле по окну Загонов решил не рассказывать. Застеклит он раму, навесит, как было, и следов не останется… Волновать жену не выясненным пока делом не хотелось. Официальное расследование к ее приезду закончится, и о происшествии в квартире только он один знать и будет.

В скором времени на двери подъезда запестрело объявление о заседании штаба общественного порядка. Загонов догадывался, что выстрел был поводом. В институте ему посоветовали не встревать чересчур в детективную историю, не увлекаться ею, где и всех-то бед — продырявленное стекло.

— Волков бояться — в лес не ходить, — приводил он в ответ пословицу, помня при этом, с каким усердием сотрудники милиции исследовали квартиру.

— Наживешь ты врагов.

— Без врагов жизнь противоестественна.

— Ну, ну… — философски ухмылялись коллеги.

Окно без рамы Загонов на время заклеил полиэтиленовой пленкой, как в весенних оранжереях. Пленка шелестела от малейшего ветра, вздувалась, и ночами казалось, что через балкон лезут в квартиру. Загонов вскакивал от усиливающегося ее шелеста и на цыпочках в темноте шел осматривать окно и балкон. Ничего сколько-нибудь подозрительного снаружи не виделось. На всякий случай он разложил на балконе лыжные палки и другие предметы, о которые можно было споткнуться и наделать шума, забираясь в квартиру.

Перед Новым годом Загонова навестили знакомые, оглядели пленку, подивились его терпимости, а один из гостей заметил, что коллеге в общем-то повезло.

— В чем же?

— Пуля в окне — хорошая примета.

— Что ж тут хорошего?

— Какая-то весть неожиданная. Если птица влетит, плохо. А пуля — хорошо. От своей тетки слышал. Умерла недавно. Каждую примету старуха знала.

— Ерунда все, — не соглашался Загонов.

— Поживем — увидим…

Загонов не ответил, однако же про себя с надеждой подумал: не ждет ли в самом деле какая благая весть?

Постепенно похолодало, и выпал поначалу робкий снежок. Сквозь заиндевелую полиэтиленовую пленку представлялась Загонову жизнь далеких забытых предков с натянутыми в их жилищах бычьими пузырями. Он мысленно предков жалел, начиная понимать и ощущать на себе их жизнь.

Незаметно от холода на кухне погибли любимые женой кактусы, захирел выращенный ею в трехлитровой стеклянной банке чайный гриб. Снегу подсыпало теперь каждый день, и он обильно лежал даже на подоконнике.

Коллеги по институту настаивали звонить, требовать раму.

— Куда, кому?

— Тебе что, и телефона не оставили?

— Не оставили.

Над наивностью Загонова в институте потешались. Но что было поделать, если не сталкивался он ни с каким следствием. Поразмыслив, он все же собрался с духом и побеспокоил «свое» отделение. Дежурный произнес привычное: «Слушаю!» Загонов объяснил, что осенью после выстрела в окно из квартиры увезли на экспертизу раму со стеклом и он не знает, где теперь и у кого искать ее.

— Кто ваш следователь?

— Не знаю.

— То есть как не знаете?

— Так вот, не знаю.

— Ну, а как выглядели сотрудники?

— Одеты были по-разному. Запомнился один щупленький, лицо в рябинках, вроде как конопатенький…

— Гаранин, может?

— Он! — мигом вспомнил Загонов фамилию, когда подписывал книгу. — Он самый!

Дежурный дал номер телефона следователя, и Загонов ободренно взялся названивать.

— Разве раму не вернули? — на вопрос вопросом спросил Гаранин.

— Иначе бы не звонил.

— Она временно в районном управлении.

— Может, как-то передадите им, ведь холодно? Жена к тому же скоро приедет…

— Я понимаю. Какой у вас телефон?

Расследование дальше вел Калиничкин, ибо сам он, Гаранин, это время болел. Калиничкину и надо звонить. Несколько дней Владимир Иванович выжидал, дабы не быть навязчивым.

Застал он Калиничкина удачно.

— Понять не могу, у кого эта рама… — сказал новый следователь и пообещал в тот же день позвонить.

Вечером Калиничкин отозвался.

— Ваша рама у инспектора районного управления. Записывайте телефон…

Телефон инспектора упрямо молчал, и после нескольких безнадежных попыток дозвониться раздосадованный Загонов порвал на клочки бумажку с номером. К ночи ударил, на беду, мороз, поверх пленки на окне пришлось срочно навесить новый плед. Продукты вместо холодильника лежали прямо на обледенелом подоконнике. Ждать больше было невмоготу. Загонову порекомендовали надежного в их доме столяра, и он заказал раму новую. Половину денег мастер потребовал сразу, другую, когда работа будет готова. Загонов принимал любые условия, только бы раму скорее сделали.

Но позвонили неожиданно в деканат, когда читал он в аудитории лекцию. Из местного отделения просили передать, чтобы приехал за рамой.

— Сейчас? — спросил он у девушки, снявшей трубку.

— В общем, да. — И она подала листок с номером телефона.

Обидно несколько было, что раму не доставили на дом. Но с другой стороны, предлагал увезти и снимал с петель сам он, и в таком случае сердиться было бы не совсем прилично и справедливо.

В тот же вечер Загонов поехал.

На втором этаже отделения он отыскал десятую комнату. Оказалась она почему-то запертой. Встреченный в коридоре сотрудник пояснил, что присутствуют в ней по пятницам с трех часов.

— И до которого?

— До двенадцати.

— Ночи?

— А вы как думали.

Загонов нескрываемо подивился невероятно длинному рабочему дню следователей. Служба их показалась не из простых и легких.

В пятницу второй этаж обрадовал весело освещенными окнами. Горел на нем свет и в десятой комнате, притягивая в морозный вечер.

Молодой усталый сотрудник в сером пиджаке и темно-синих брюках, видом совсем гражданский, подрастерянно как-то спросил — на собственной ли машине Загонов. И, услышав, что без, огорченно задумался. Он хранил спокойствие и вид озабоченной служебно-деловой занятости.

К стене прислоненная, стояла в его комнате рама с тем же стеклом — с пулевым отверстием. Стекло не выпало, не рассыпалось. Рама была как живое, чем-то близкое существо, по которому Загонов немало соскучился и рад был видеть.

Молчание незнакомого сотрудника затягивалось, и Загонов предложил подвезти раму к дому на дежурной милицейской машине, из тех, что патрулируют часто по городу. Он облегчал тем самым возникшие неловкость и затруднение с ответом и выдачей рамы. Сотрудник оживленно заторопился во двор.

Там стояла свободной машина.

Нимало не медля раму разместили рядом с сержантом-водителем. С подчеркнутой любезностью он довез Загонова прямо к подъезду дома. И с видом человека, добившегося наконец своего, Загонов внес раму в квартиру. От нее пахло едким табачным дымом, тем дымом, что возникает зачастую от служебных споров и толков.

На ночь раму было лучше вынести на балкон.

Назавтра знакомый столяр заменил в ней стекло и вдвоем с Загоновым они навесили раму на прежнее место. Аванс он оставил мастеру полностью.

Радостный, довольный встречал он через неделю жену, успев все сделать к ее приезду, не испытывая и малейшего напоминания о неприятном, так и невыяснившемся пока случае.

Правда, позже одно незначительное вроде событие слегка огорчило семейный покой: в седьмом часу вечера у жены сорвали заграничную меховую шапку. У строительного забора ее нагнали подростки и вспугнули усиленным звуком магнитофона. Она вздрогнула, обернулась, и в тот же момент шапку сдернули.

Дома она звонила в милицию: Загонов был еще в институте. Место происшествия принадлежало участку соседнему. Дали телефон. Оттуда попросили прийти с заявлением. Загонов писать жене отсоветовал, пообещав купить шапку новую.

В феврале, однако, нежданная, далеко не благая весть, в отличие от той, на которую полагался коллега, вдруг настигла Загонова и вывела надолго из равновесия.

Произошло все солнечным воскресеньем. В этот день впервые пахнуло ощутимо талыми сосульками. Жена мыла на кухне посуду, от души радуясь солнцу и хорошей зиме, а сам он составлял за письменным столом конспект очередной лекции, и в это время совершенно неожиданно откуда-то заревела, завыла знакомая с лета музыка. На балконе вспорхнули испуганно воробьи и синицы, оборвались от рычащих звуков сосульки, и посыпался сотрясенный воздухом с крыши снег.

Свет, яркий до невероятности, полоснул мгновенно по кафельной облицовке кухни. Жена испуганно вскрикнула, зовя Загонова.

— Что с тобой?

— Какая-то вспышка… — сказала она, белея лицом.

Загонов окинул взглядом предвесеннее синее небо над городом и заторопился через жилую комнату к балконной двери.

На десятом этаже соседнего дома в форточку протискивался с зеркалом в руках парень. Джинсовая куртка удобно и надежно оберегала его от неизбежных в таких случаях царапин и ссадин. Она была его второй кожей, защитной и прочной.

Под включенную музыку он высвечивал зайчиком от зеркала окно, не подозревая, что от раковины в простенке кухни за ним наблюдает женщина. Луч скользил вверх и обратно по оконной створке, по той самой створке, в стекле которой было прежде отверстие. Парень усердно искал следы. Сверкающий снежный день давал возможность проверить пристрелку и точное попадание в середину рамы. Его, несомненно, тянуло как-либо увидеть отметины осенней работы и слыть удачливым стрелком в компании сверстников. Он не задумывался о риске вывалиться наружу, даже этот риск его не пугал. Ничто ему не грозило, не тревожило, не предвещало никаких неприятностей. Забылось и успокоилось дело с пулей. Оно тревожило только Загонова.

И он толкнул резко балконную дверь, не вынеся вызывающей, откровенной, непонятно на что рассчитанной наглости. Звук распахнувшейся, застекленной двери заглушился исступленно-остервенелой моднейшей музыкой. Видимо, в мороз парень не выставлял стереодинамик, пока не почувствовал тепла от солнца как следует.

Через пространство между домами, сквозь которое осенью пронеслась, пролетела бездумная пуля, Загонов во весь голос выругал парня, называя уродом и дикарем. Он явно сорвался, негодуя, не узнавал себя и в дополнение потряс внушительно кулаком. И чтобы не тревожить уставшую после заграничной командировки жену, не пытался даже куда-либо звонить.

Парень медленно попятился под музыку в сумрачную глубь отцовской квартиры. Он ужимался, скрывался в ней, втягивая руки, как втягивает под панцирь конечности черепаха. Таким вот и проживет под покровительственным родительским панцирем, подумал о нем Загонов.

Переполненный возмущением, он оставался с непокрытой головой, в спортивном костюме и тапочках на босу ногу, и почти по щиколотки на заметенном снегом балконе. Жена потребовала, чтобы он вернулся в комнату. Опасаясь ненужных ее расспросов, он сел тут же за прерванную работу, почему-то уверенный, что его негодования, угрозы и возмущения парень и без того поймет, зная что его видели и запомнили.

А жена тем временем старательно очищала балкон от снега, истосковавшись по зимней чистоте и прохладе. Она была в пальто и купленной мужем меховой шапке.

Вскоре шарканье веником почему-то прервалось, возня затихла, и жена тихо вернулась в комнату. Молча она положила на стол мужу мятый, пахнущий морозом конверт без марки.

— Что это?

— У тебя надо спрашивать, — сухо ответила она, демонстративно уходя на кухню.

Он пошел следом, пытаясь выяснить ее недовольство.

— На балконе нашла. Оказывается, дева без меня завелась…

— О чем ты, о какой деве?!

— Говорят, модно на время командировки… Она что, в окно к тебе лазила?.. — спросила жена с ехидцей.

— Бред какой-то…

— Тогда объясни, что это за конверт?

По хрусту стекольного крошева Загонов догадался, что конверт был эксперта, с осени пролежавший на балконе под снегом. С сожалением, неохотой вынужденно поведал он о выстреле по окну, сказав, что конверт, вероятно, унесен с подоконника ветром либо нечаянно обронен. Загонов как мог объяснял самому ему непонятный случай.

— Но почему ты о нем не рассказал раньше, когда я приехала?

— Волновать не хотел, глупая.

— Допустим, — хмыкнула жена в ответ, — Допустим, что так. Но где же тогда ответ? Покажи. Он ведь полагается в таких случаях, стрельба по окнам — не шутка.

— Пока не было. Вероятно, следствие продолжается.

— Не сходятся у тебя что-то концы с концами. И потом…

— Что потом?

— Слово  д и в а н  почему-то читается здесь как «дева»…

Загонов неохотно перечитал надпись на конверте и поразился женской внимательности. «Осколки стекла с дЕвана на кухне». Слово «дЕван» читалось как «дева».

Он убеждал и доказывал, и все больше жене хотелось новых подробностей и доказательств. Алиби для нее требовалось безукоризненное.

— Придет ответ — и докажу. Убедишься. Стыдно будет! — уверял он.

— Ну так и жди своего ответа! — Она не позволяла мужу вставить и слова. — Только без меня жди!.. — твердила она, расхаживая по комнате. — Придумал себе в оправдание парня с магнитофоном. Нечего на мальчишку валить. Думаешь, что он выстрелил под любимую музыку? Вранье, и только! Муж обманутый стрелял, вот кто!

Сбитый ее логикой, совершенно потерянный от неожиданных доводов, Загонов не знал, что и сказать. Жена неожиданно начала собираться.

— Ты куда?

— Это мое дело. Педагогом еще считаешься!.. — бросила она напоследок и уехала, как потом выяснилось, к родственникам.

Такого поворота дел Загонов не ожидал. Недолгим было безмятежно-беспечное его житье. Последние, на беду уцелевшие в конверте стекла он выбросил в мусоропровод.

А вскоре действительно пришел и ответ. Дело еще продолжалось. О результатах его обещали сообщить позже. И в тот же день Загонов, обрадованный, поехал за женой.

Ехал и удивлялся, что мелкие стекла в конверте могли так сильно поранить душу.