В конце лета я шел мимо снесенного дома моих деревенских соседей. Шел и остановился, увидев ярко цветущие в бурьяне красные мальвы. Соседский дом давно разобрали. Но осталась почему-то не разобранной печь, да уцелело возле нее дощатое, вверх перевернутое крыльцо. И возле печи и крыльца красовались, горели мальвы…
Без людей усадьба затравенела, отошла быстро под выгон. Печь же посреди усадьбы на удивление оставалась целой. И выглядела она как памятник, выкрашенный в белый цвет.
И странно смотрелась эта печь на зеленом непаханом огороде. Странным тут было не то, что она осталась, а то, что никто не прикоснулся, не тронул, не разломал ее. Когда-то оставленные без домов печи тут же разбирали на кирпичи; сейчас нужда в кирпичах отпала.
Летние дожди не смыли с нее побелку, время сохранило даже ступеньки, по которым взбирались греться на печь ребятня и взрослые. Оставаясь целой, печь, казалось, готова была и сейчас приносить пользу. Затопи — и она все так же сварит, обогреет, высушит…
В таком же сиротстве, как и печь, стояли яблоневый сад, ветла на меже и три старые высокие березы, росшие некогда под окнами, выходящими на дорогу.
Никак не хотелось уходить от этого, давно не паханного никем, огорода, и я задержался на запущенной, заросшей усадьбе. И хотя усадьба была забытой, но не забывалось то, что некогда случилось здесь со мной…
Я служил в армии, и зимой меня отпустили домой на побывку. Те несколько дней, что провел я дома, как назло, дымили метели. Поля и дороги покрылись поземкой. В деревне ходили в тулупах и валенках. Один я разгуливал в кирзовых сапогах и щегольской, перекроенной перед отъездом шинельке. И было мне всех теплее: наконец-то я оказался дома, в родной деревне… Почти все мои сверстники, кто служил, побывали уже в отпусках. Теперь же приехал и я.
Отпуск мой тек без каких бы то ни было осложнений и приключений. Если что и огорчало, так это долгие, затянувшиеся метели. Неделю кряду не утихали они. Из-за них я не мог никуда пойти. С утра до вечера мятущийся белый дым заволакивал деревню и насыпал сугробы. С трудом удавалось сходить по воду, откопать дрова, принести сена стоявшим в хлеве овцам и корове.
До отъезда оставалось чуть больше суток, и я уже начал было сокрушаться, что по такой погоде мне и к станции не добраться. Но в конце последнего отпускного дня за окнами разом посветлело, повеселело, поугомонилось, и я понял, что метель хотя и не утихла, но все равно пошла на убыль, начала выдыхаться. Я тут же решил устроить в клубе прощальный вечер. Идею мою девчонки и парни одобрили. Однако главным, ради чего затевался предотъездный вечер, было желание встретить и проводить домой кого-нибудь из девчонок деревни. Я знал, что деревня с особым интересом и любопытством следила за тем, кого выберет отпускник, с кем пойдет после танцев. Про себя я решил, что о девушке, с которой пойду я, решительно никто знать не будет. На то я и солдат, чтоб уметь хранить тайну, оставить с носом чересчур любопытных.
Так рассуждал я, готовясь к прощальной вечеринке в колхозном клубе.
Я танцевал то с одной, то с другой девчонкой, и поэтому было не угадать — к чьему двору я сегодня направлюсь.
А не пойти провожать я не мог. Какой же отпуск, если солдат никого не проводил, не обнял, не поцеловал…
На последний танец я пригласил соседскую девчонку Галку и как бы между прочим сказал, что хорошо бы нам домой пойти вместе.
Галка согласилась без особого удивления: вместе так вместе, что в том плохого — дома рядом.
Мы вышли из клуба одновременно со всеми. Потом я задержался, чтобы Галка ушла вперед, подождал, пока удалятся остальные, и только тогда нагнал ее.
Ветер нес нам навстречу снег, предвещая скорую оттепель. Наши дома располагались на отшибе, разделенные выгоном и дорогой к ферме. Было за полночь, и деревня спала зимним мертвецким сном.
— Тебе туда, — показала Галка на мой дом.
Однако оставлять ее одну я не намеревался. Мне хотелось побыть с Галкой как можно дольше. Я уезжал завтра на заставу, и неизвестно, когда-то еще доведется побыть мне вдвоем с девчонкой…
— Заметет тебя или волк унесет, — пошутил я.
— Тут рядом… — неуверенно ответила Галка. — Как-нибудь доберусь.
Молча и незаметно приблизились мы к мостику через канаву между улицей и Галкиным домом. Шумели заснеженные березы, темнели напротив окна.
За плетнем в глубине огорода виднелись яблони, и между ними в снеговой шапке — стожок, где-то там, где сегодня увидел я красные мальвы.
Потоптавшись на дощатом переходе, мы направились в глубь двора и остановились там в зимнем затишье — между хлевом и домом. Днем от стожка к хлеву носили сено, и в воздухе еще держался запах сухой летней травы. Голова хмельно кружилась от него после поездов, вокзалов, казарм и душного клуба. Так хорошо и уютно было в затишье двора, что и говорить ни о чем не хотелось.
Галка от холода вскоре запереступала с ноги на ногу, и я, заметив это, неожиданно для себя поднял и посадил ее на перекладину прислоненной к стене чердачной лестницы. От такой моей прыти Галка смутилась.
— Зачем ты? — тихо сказала она, уже сидя на лестнице.
И я понял, по голосу Галки понял, что «выходка» моя ей приятна.
— Ты же устала!
И как только громко сказал я, в будке под хлевом проснулась на чужой голос собака. Отозвалась истошным захлебным лаем.
Галка спрыгнула с лестницы и устремилась к будке: она боялась, что лай разбудит домашних и те выйдут во двор. Я пошел следом.
— Шарик, Шарик! Успокойся! Ляг иди… — уговаривала она рвущегося ко мне пса, ярость которого была непонятной: ничего худого я Галке не причинял.
Шарик же лаял.
— Спрячься от него, — посоветовала Галка, когда я приблизился к будке, чтобы как-то попробовать подружиться с Шариком.
Я отошел за угол дома на прежнее место. Уняв наконец пса, Галка вернулась. Я опять посадил ее на перекладину и взялся тереть сквозь варежки Галкины руки, разводить и хлопать ими одна об одну. Но делал я это негромко, помня о потревоженном Шарике. Галка молча поглядывала на меня. Все-таки молодец я, что пошел провожать ее в сырую метельную полночь, да еще к самому дому.
Не знаю, кому из нас эта встреча была нужнее: Галке ли, занятой от темна до темна на ферме, или мне, очутившемуся на родине в отпуске и терявшему голову от присутствия девушки? Вероятно, обоим. И оба мы одинаково ей радовались. И оба не спешили расстаться: как знать, что впереди ждало каждого из нас?..
Я держал Галкины руки, в то время как сама она оставалась на ступеньках лестницы. Сидела, не придерживаясь, и лестница от шевеления Галки чуть покряхтывала, На какой-то миг я отпустил ее руки. Без опоры и равновесия Галка качнулась вперед и ухватилась испуганно за мои плечи.
Лицо ее оказалось рядом с моим, и так близко, что мы даже стукнулись лбами, и я, забывая обо всем, поцеловал Галку в щеку.
— Ты что? — изумилась она. — С ума сошел!
— Да как-то нечаянно… — оправдывался я. — Само собой…
Вслед за моими словами пугающе загремела у будки цепь. Разнесся остервенелый собачий лай. Шарик точно досадовал, что я не ушел, что так легко и просто обманули его собачье чутье, мешали спать, вынуждая то и дело вылезать из нагретой будки.
Опять Галка унимала Шарика. Опять уговаривала и возилась с ним. В конце концов она успокоила пса и на этот раз. Но теперь говорили мы только шепотом. И как только забывался я и заговаривал громче, из будки сразу же доносилось собачье рычание. Мы снова затаивались, снова слышалось лишь наше дыхание.
— Знаешь, Петро, у меня ноги озябли, — шепнула Галка. — Пойду носки в печурке возьму. И варежки заодно погрею. Подождешь?
— Подожду.
Галка была в худоватых сапожках, в них она и танцевала в клубе. Почти бегом она побежала переобуваться в дом. Я тихо ждал во дворе и прикидывал, сколько мы еще простоим и как быть и вести себя дальше…
Когда Галка вернулась, вслед за ней на снежном крыльце грузно заскрипели чьи-то шаги: Шарик все-таки вынудил кого-то подняться с постели.
То была Галкина мать в наскоро накинутом на плечи полушубке.
— Кого тут ночью носит? — спросила она, вглядываясь с крыльца.
Мы молчали.
— Галка, ты, что ли? — повторила она.
И Галка нехотя подтвердила, что во дворе действительно она.
— А кто это с тобой? — продолжала допытываться мать.
— Да никто…
— На кого же брешет собака?
— На меня…
— Что-то раньше не лаяла. Ну смотри, опять на ферму проспишь, — проворчала мать.
— Не просплю. Сама встану.
Любопытство матери немало смутило нас. Интересовалась мать, конечно, нарочно, сразу узнав, что во дворе нахожусь именно я, сосед их. Из служивших в армии только я один и был в это время в отпуске, и по шинели было нетрудно разглядеть и узнать меня. И это притворство, и то, что мать вышла и теперь медлила возвращаться, раздражали и меня, и Галку.
— Шли бы в дом, — сжалясь над нами, предложила Галкина мать. — Простынете во дворе.
Я стоял подле Галки молча, не отзывался, опасаясь встревожить собаку. В доме спало целое семейство, и делать там было нечего.
— Зайдем скоро, — ответила Галка, желая, чтобы мать ушла. — Не закрывай.
Мать скрылась за дверью. Собака молчала. И мы опять были вдвоем. Я смелел все решительнее и настойчивее. Галка всячески сопротивлялась, отталкивала, но я обхватил за ее спиной лестницу и принялся целовать Галку.
И в этот-то момент произошло самое неожиданное.
Под моими руками, да от двойной еще нашей тяжести лестница неожиданно затрещала, заскрипела, а затем звучно переломилась, и Галка, а с ней и я рухнули разом в снег под стену дома. Верхняя половина лестницы вдобавок больно ударила меня по спине. Но и это было еще не все.
Падая, Галка испуганно закричала. Она была подо мной, и это удвоило ее страх и испуг. На крик хозяйки рванулась собака. Не успел я опомниться и встать на ноги, как остервенелый Шарик уже рвал и кусал мои сапоги.
Звеня и мотая оборванной цепью, он решился всерьез не только проучить, но и разделаться со мной. Злобный рык его и дыхание слышались рядом с моим лицом, Я двинул Шарика ногой, и так удачно, что, скуля и визжа, он откатился в сторону, я, не теряя времени, вскочил мигом на ноги и помог подняться перепуганной Галке.
Но и Шарик не дремал. Разозленный и взбешенный, он полагал, что я чем-то серьезно обидел хозяйку и его долг немедленно за нее вступиться.
Он схватил с новой силой сзади полу моей шинели и мгновенно дернул ее на себя. И перешитая моя перед отпуском шинель затрещала, как натянутая палатка. Наверное, Шарик раскроил бы ее до самых плеч, но спас хлястик. Спас меня от полного позора и поражения.
От холода ли, от досады ли, я ощутил морозный озноб. И с ужасом уяснил себе: какую же небывалую месть мне уготовил соседский пес. Худшего и не придумаешь перед отъездом.
Я метнулся к изгороди за палкой. Мигом выдернул ее и устремился к Шарику. Но пес, видно сообразив, что наказал меня предостаточно, удовлетворенно потрусил, волоча цепь, к будке. И сразу забился там в задний угол, полагая, что сполна проучил и допек меня.
В окнах дома вспыхнул свет. Скрипнули двери, и на пороге с ухватом в руке возникла Галкина мать. Теперь она заговорила уже решительнее:
— Да что тут творится сегодня? Галка, я тебя спрашиваю?! — И мать грозно подступила к нам.
Ушибленная и не на шутку напуганная, Галка лишь всхлипывала.
— Иди в дом сейчас же! — приказала мать.
Галка скрылась покорно в сенях.
— А с тобой мы поговорим еще! — бросила мне Галкина мать, направляясь к крыльцу.
Оставаться больше в их дворе я не решился, да и нужды не было. Бросив выдернутую из плетня палку и собрав сзади полы шинели, я поплелся с соседнего двора к своему.
В магазине днем, куда я побежал за сладостями, чтобы отметить проводы, меня увидела Галкина мать:
— Пойди-ка сюда, солдатик. Пойди, пойди…
Я приблизился, одетый в отцовский кожух.
— Лестницу принесешь! Свою! И сегодня же! — командирски приказала Галкина мать и пошла как ни в чем не бывало.
И я понял, что о поломанной лестнице и моем позоре узнает теперь вся деревня.
Так оно после и вышло.
Я пообещал и, конечно, принес лестницу. Но сделанную не мною, а отцовскими руками, стоявшую у нашего дома для лазания на чердак. Я тащил лестницу не улицей, а по заваленному снегом огороду, прямиком по сугробам — подальше от любопытных глаз. Напишу в письме, прямо с дороги, отец поймет, рассуждал я.
Отнеся лестницу, я взялся чинить шинель: до отъезда оставались считанные часы. Починить ее надо было так, чтобы ни один патруль не придрался, чтоб никто не заметил, провожая меня, и чтобы мог дослужить я в своей шинели до конца срока. Я колол иглой пальцы и сокрушался, что не смог, не сумел, как другие, провести отпуск без приключений и пересудов.
Все стою я и разглядываю обильно заросшее место былого Галкиного дома. Ладонью трогаю давно остывшую печь. И как бы мысленно говорю ей: «Спасибо, печь, что в сырые метели грела ты варежки и носки для Галки».
Поздней осенью замечаешь иной раз в сквозящих осенних сучьях опустелые птичьи гнезда. Сиротливо темнеют они после лета, покинутые выросшими птенцами. И если птиц вблизи дома не трогали, если их не пугали, весной они вновь вернутся, подновят покинутое жилье и поселятся.
У людей по-другому. В свой дом люди возвращаются реже птиц. Братья и сестры Галки выросли и разъехались. Уехала в город и сама Галка. Мать продала дом и перебралась к детям. На усадьбе остались печь, березы и яблони, устало хранящие ее запустение и тоску о парнях и девчонках, которым и тесно и привольно было в родных подворьях.
Вблизи разрушенного фундамента попались обломки чердачной лестницы, той самой, которую уволок я по сугробам от своего дома. Я так и не сказал тогда ничего в письме отцу, вспомнив, что о лестнице Галкина мать заговорила со мной не где-нибудь, а в магазине — прямо на людях. Все равно отец узнает обо всем раньше письма. И все поймет.
Еще раз оглядываюсь я, покидая былую усадьбу: среди зелени и бурьяна прощально красуются мальвы. Все лето простояли они нетронутыми. Никто не коснулся, не сорвал их: это были не просто цветы с легким названием. Они считались теперь цветами памяти, трогать и рвать их в народе не принято.