Люблю песчаный косогор,

Перед избушкой две рябины…

Если мы говорим о любви к лесу, то подразумеваем обычно нечто большое, необъятное, пространственное. И совсем забываем, что любовь к лесу закладывается в нашем сознании не с ощущения пространства и величины его, а с видения вначале какого-то одинокого, особняком, быть может, растущего дерева, с отшельнических березовых колков и еловых опушек, за которыми уже наступает и более объемное ощущение лесного безбрежья.

Это восприятие сродни во многом литературному: сперва возникает стихотворение, затем книга, а после и целый разлив духовного наследства. Художник, чувствующий красоту, часто и шел от дерева к человеку.

В военные годы Пришвин поделился однажды вещим суждением:

«Мой народ, которого я держался, не будучи народником, был мне вроде как теперь лес. Я хожу по лесу и своими образами как бы перелаживаю в человеческое сознание лес, улучшая его, и тем продолжаю незнакомое, неведомое мне творчество».

Подобное можно встретить не только в литературе русской, но и в культуре других стран и народов, о чем и пойдет речь дальше. Именно в любви к природе наиболее непосредственно выражается и любовь к родине. Такой, казалось бы, далекой от природы писатель, как Салтыков-Щедрин, по этому поводу написал когда-то:

«Я люблю ее, эту однообразную природу русской земли, я люблю ее не для нее самой, а для человека, которого она воспитала на лоне своем и которого она объясняет».

Проведя жизнь в бескрайности лесных далей, человек не мог не поклоняться дереву, не открывать его свойств и не искать им в быту применения. Дерево и лес испокон века были его спутниками. О дереве он складывал песни, мудрые загадки и сказки: «Стоит дерево, цветом зелено; а в этом дереве четыре угодья: первое — больным на здоровье, другое — от тени свет, третье — дряхлых, вялых пеленание, а четвертое — людям колодец». Речь идет конечно же о березе: банный веник — угодье первое, лучина — второе, береста на горшки — третье, а четвертое — берестица.

В календарных обрядах и праздниках многих народов мы найдем обычаи, связанные с культом дерева. Дерево, под которым вершились основные события, считалось священным. Им могли быть и дуб, и сосна, и даже груша где-нибудь при дороге или посередине села. Священное дерево не рубилось, на него не взбирались, плоды его давали только больным, проходя мимо снимали шапку и кланялись. К его стволу и ветвям привязывали цветы, стебли, фрукты.

В основе обрядов известной народной троицы — культ древесной растительности. Отсюда возник и культ березки, как символа русской природы. Старинный обычай троицы требовал украшения домов ветками березы или цветущей калины. Полы в избах устилались душистыми травами. Девушки ходили в лес и завивали березку: «Пошли девушки под белую березоньку».

Священные деревья были не только у людей, но и у богов. У Зевса таким деревом считался дуб — местопребывания бога грозы и молнии в мифологии индоевропейских народов.

В древнем Ливане кедр считался царем деревьев, слыл деревом божьего сада. Проникновение без нужды в кедровую рощу влекло наказание. «Да поразит тебя Баал кедровым деревом, что в руке его!»

В знаменитой книге «Уолден, или Жизнь в лесу» Генри Дэвид Торо писал:

«Хорошо бы нашим фермерам ощущать при рубке леса хоть часть того страха, какой испытывали древние римляне, когда им приходилось прореживать священную рощу, чтобы впустить в нее свет (Lucum conlucare), и верить, подобно римлянам, что она посвящена какому-нибудь божеству».

В наши дни кедр украшает государственный флаг Ливана. Три ели в белом поле обозначают древний герб города Ельни на Смоленщине, той самой Ельни, под которой были биты когда-то французские, а затем и немецкие полчища.

Умей старое дерево говорить, сколько бы тайн узнали мы, в какую историю окунулись бы? Но деревья безмолвны и рассказываем за них и за себя мы, люди.

* * *

Эпизод, о котором пойдет речь, — факт реальный, взятый из самой жизни таким, каким был он на самом деле.

Двое друзей возвращались из леса к знакомой деревне, Никогда не забывались ими места детства своими приметами.

Это были последние на сегодня заросли малинника, обшарив которые, друзья повернули бы на дорогу. До нее они прошли бы по топкому клюквенному болоту с голыми корнями берез и множеством ям с водой, возникших во мхах от далеких военных снарядных воронок, с годами затянутых и поросших болотной травой.

Что еще могло встретиться на пути? Глухой темной преградой на краю леса поджидали их буреломы, возникшие от работы бульдозеров на колхозных полях. Но за теменью буреломов вот-вот увидится коренастый, давно знакомый дуб-великан… Высоченный, снизу без сучьев и в не один обхват, на него и взобраться-то мог не каждый. И одновременно обоим пришло на память: «Среди долины ровныя на гладкой высоте…» Казалось, именно про этот дуб и сложена была песня. Когда-то в школьные годы после сочинения даже спорили, что дуб и есть тот самый, что описан в «Войне и мире». Конечно же дерево в романе и дуб в их поле — разное, но столько было сходства, что невольно хотелось верить.

Сколько интересного и неосознанного таила встреча с вековыми деревьями? Сколько раз кружил над ними со змеей в клюве аист, и как развесисты и манящи были их кроны. И каких легенд и преданий ни передавалось! Как, скажем, бросив плуг, отбивался от врагов здесь когда-то пахарь, став спиной к дубу. И спас, выручил якобы дуб-гигант пахаря.

Вот и сейчас за бугром покажется деревушка, а уж там и рукой подать… Поодаль от нее росли липы. Мальчишками бегали к этим липам наблюдать рои пчел. А если по вечерам протяжно выводили в деревне «Липа вековая над рекой шумит…», то мнилось детворе, что поется о липах, растущих у них на взгорье.

Спустились в лощину.

— А помнишь место, где самолет упал?

— Помню, конечно.

В войну, должно быть пытаясь сесть, врезался в лощине подбитый бомбардировщик. Погибли летчики. Зияла много лет яма, осыпаясь и зарастая.

У этой ямы обычно сходился их класс, собирая в послевоенные годы колосья. И тот же дуб в поле навел их на мысль посадить осенью, в память о наших летчиках, дерево, как раз на том месте, где упал самолет, пока совсем не осыпалась, не исчезла от времени яма.

Посадили березу: пусть красуется, обрастает легендами. А потом, возвращаясь домой в сумерках, пели: «В чистом поле, поле под ракитой, где клубится по ночам туман…»

В июньский день, уже с аттестатами в кармане, шли они мимо поля и видели, как дерево расстилалось на ветру гибкими ветками, словно бы зелеными косынками издали махали девушки. Приятно посадить дерево, приятно увидеть, как оно выросло. Дерево всегда заставляет думать о времени.

Первородным символом чистоты и святости осталась в памяти та береза…

— Сейчас мы и ее увидим.

Прошли несколько сот метров еще.

— Сюда ли мы вышли?

— Сюда, сюда, видишь бугор…

— А где же дерево? С бугра оно далеко виделось. И липам пора показаться…

Ни дуба, ни березы, ни лип: поле предстало голым.

Потом уж из разговоров удалось узнать, что досужие люди срезали липы зимой на дрова и топили будто бы ими несколько дворов кряду. Росло дерево незаметно, а сгорело быстро. Простояв четверть века, исчезла береза, та самая, которую сажали в память о летчиках. Помешала будто бы трактористам. И те безжалостно свалили ее. Подобная участь постигла и дуб, к которому было привыкли здесь многие поколения.

Председатель же колхоза, присланный из других мест, только пожал плечами: дерево не лесное. Нет закона привлекать за него. Целый парк посадили вон. Да, парк посадили, но, знать, не скоро еще шуметь ему, звать и манить под свои кроны. Деревца посадили к тому же маленькие, и в первое лето они захирели, обглоданные и затоптанные стадом. И сколь привлекательнее выглядело бы место, расти у клуба хотя бы одно раскидистое дерево! Пусть даже в поле, поодаль. И становилось странно и непонятно, что исчезли окрест не просто деревья — живое чудо природы, а нечто большее, вроде памятников округи, то, что по случайности, неведомо как уцелело после боев, бурь времени, уцелело с загнанными осколками — память прошедшего, голос минувшего. Как не вспомнить народной песни: «Ехали бояре, сосенку срубили…»

Но могут спросить, при чем тут дерево, да еще одиноко растущее? Стоит ли говорить о нем? Вопрос открытой, жизненной философии. Да, надо и стоит. В глубокой органичной связи с природой развивалась из века в век культура народа. Наподобие вековому дубу разрасталась она, пуская вглубь и ширь корни. Именно глядя на особняком стоящее дерево, поэт подарил миру небезызвестное: «Клен ты мой опавший, клен заледенелый…» Или, увидев поле созревающей ржи и сосны, живописец оставил нам полотно «Рожь». А уж песен — так и не счесть сколько сложил народ, глядя на растущее за селом дерево: «Ах далече, далече, во чистом поле стояла тут, братцы, белая береза, тонешенька, белешенька, кудревата».

Минули в наше время Тургеневские торжества. И вместе с данью певцу души и природы отдавалась дань и его дубу в Спасском-Лутовинове. Дубу, которому без малого 150 лет, вошедшему в русскую литературу, можно сказать, наравне с писателем. Находясь за границей, тяжело больной Иван Сергеевич в конце жизни просит в письме поэта Я. Полонского: «Когда вы будете в Спасском, поклонитесь от меня дому, саду, моему молодому дубу, родине поклонитесь…» И коль уж сделан экскурс в отечественную литературу, само собой напрашивается: «Гляжу ль на дуб уединенный…», «На границе владений дедовских, на месте том, где в гору подымается дорога, изрытая дождями, три сосны стоят…», «У лукоморья дуб зеленый…», «На севере диком…».

Понятно, что старые деревья в Михайловском или Тригорском воспринимаются нами в какой-то мере из-за причастности к ним поэта. Это, разумеется, так. Однако не будь этих деревьев, появились ли упомянутые только что строки? А дерево бедных в Ясной Поляне, а дуб Репина в Абрамцеве, а посаженный, по преданию, Лермонтовым дуб в Тарханах — сколько их, живых памятников, на нашей земле.

Следует признать, что на редкость продуманно и заботливо относились порой наши предки к природе. Дубравы, вековые деревья в поле, аллеи лип и елей — исправным и чарующе радостным переходило это к потомкам. К дубу же и вообще водилось отношение особое, как к священному дереву древних славян. И как легко и бездумно в наши дни исчезают одинокие деревья с выжженными дуплами и опаленными корневищами после посещения мест туристами. Иной же раз стоит на огородной меже тополь, вяз либо ракитовый куст, пока не покажется хозяину, что затеняет он огород. И пойдут в ход топор и пила. Рухнет дерево с шумом и стоном. Неразумное неистовство к одинокому дереву временами влечет за собой такое же неистовство к целым рощам. Давно замечено, как поисчезали грибы в местах, где раньше были старые деревья, особенно растущие в отдалении на колхозных полях небольшие рощицы. Еще издавна приметили люди эту «таинственную силу деревьев выращивать около себя грибы» (Аксаков). Часто слышишь, как трудно найти белый гриб, который считают на штуки. И неудивительно. Настоящая грибница его появляется, как правило, там, где деревьям не менее пятидесяти лет. А рыжик, растущий в ельнике, вблизи человеческого жилья, стал и того реже. Нет ельника, нет и рыжика. Но разворочен часто ельничек вблизи жилья трактором, то вырублен, то вытоптан. О лесах средней полосы нашей с особым восторгом писал и Достоевский:

«И ничего в жизни я так не любил, как лес с его грибами и дикими ягодами, с его букашками и птичками, ежиками и белками, с его столь любимым мною сырым запахом перетлевших листьев».

Чувство близкого родства с природой мог бы отнести к себе каждый.

Известно, что в городских и столичных школах ощущение прекрасного во многом развивается с видения художественных галерей, выставок, храмов, на селе оно зарождается прежде всего от ощущения красоты труда, природы, возбуждая тем самым привязанность к вечно прекрасному живому миру деревьев, полей, кустов, трав. Передать ребенку близкий образ родной земли и есть, по-видимому, то, что можно назвать святым в душе человека, что рождает живую традицию в духовной культуре.

«Человек был и всегда останется сыном природы, и то, что роднит его с природой, должно использоваться для его приобщения к богатствам духовной культуры. Мир, окружающий ребенка, — это прежде всего мир природы с безграничным богатством явлений, с неисчерпаемой красотой. Здесь, в природе, вечный источник детского разума», —

заключал советский педагог Василий Александрович Сухомлинский.

С добрым чувством читаешь всякий раз повесть Чехова «Степь». Зной и скука, казалось бы, повисают над ней, но нет у Егорушки к степи равнодушия. То мелькнет для него в траве белый череп или булыжник, вырастает при дороге седая каменная баба, то не отстает, глядит на Егорушку своим лоснящимся крылом ветряк и машет ему — «Какой колдун!». И задыхается в жаркой стели Егорушка: не от зноя и скуки — от обилия впечатлений. Сколько вдохнул автор в своего Егорушку кровно родимого, трудно найти что-либо более наглядное, более убедительное, более песенное. Целый колодец: черпай, черпай и не вычерпать («Пока писал, я чувствовал, что пахнет около меня степью». Плещееву).

Принято иногда считать, что история — это масштабы, судьбы целых народов, государств. Но любой масштаб, каким бы он ни был, складывается из маленького. Из разного складывается и история края. Многим, наверное, доводилось видеть в мае сиротливое кружение аиста над деревней. Кружит, ищет птица старое колесо, пристроенное для ее гнезда на высоком дереве. Но не видать сверху ни колеса, ни дерева, и нехотя улетает она искать в другом месте пристанище. На одной из знакомых железнодорожных станций сохранилось высокое, старое дерево. В ствол вросли вбитые когда-то скобы, уходящие под самый верх. В сорок третьем здесь был наблюдательный пункт. Скобы вбили наши бойцы, чтобы легче было взбираться к верхушке. Редкий день летом, чтобы не толпились под деревом мальчишки, и нет человека, которому они не поведали бы об этих скобах. Вероятно, здесь росло когда-то не одно дерево. Иначе, кто решился бы делать на нем наблюдательный пункт. Радуешься за мальчишек, но одновременно же и печалишься: ни березы, ни дуба, что росли по дороге в школу, им уже не видеть, как и не узнать преданий об этих деревьях, развеянных чьим-то бездумием. И кто знает, не было ли такое, одиноко растущее дерево самой редкой приметой деревни, последним мельканием в памяти умиравшего в бою воина.

Все меньше и меньше остается старых деревьев…

Знать потому и не обошел народ дерево лаской. Приведу слова старой песни:

С древнейших времен и по сей день деревья сопутствуют человеку. Они служили убежищем в непогоду, кормили плодами, давали возможность изготовлять утварь и орудия. Из дерева человек добывал огонь, готовил пищу, благодаря дереву обогревал жилище. Красота дерева помимо всего трогала наше воображение, а в шелесте листвы искал человек предсказание и своей судьбы. Идеи мудрости и жизни тесно переплетаются в образе дерева. Опять же к месту слово поэта:

Каждому времени созвучны эти глубоко философские строки Ф. И. Тютчева, хотя и написаны в минувшем веке. Редко подчас удается вымахать дубу, раскинуться «и широко и смело».

Свое отношение к деревьям выражали и многие советские поэты. Перечислить их понадобилось бы много времени. Ничего не скажешь, много разбито в последние годы парков, посажено рощ в местах боев и сражений. И будет посажено еще больше. Казалось бы, понятна, вполне объяснима ответственность за дерево, самовольно срубленное в лесу или на участке дачи. И только подчас некому защитить дерево, создающее пейзаж, стоящее в чистом поле. За потраву колхоз непременно найдет виновного. Взыщет. Пора бы чаще отыскивать виновного и за дерево. Ведь, спиливая его, мы обкрадываем себя в прекрасном, которым так щедро нас наделила природа и жизнь. Ну что, скажут, на первый взгляд здесь дурного? А то, что дерево — друг человека и не только очищает воздух, оно же источник и нравственного совершенствования, эстетического воздействия, заставляющий нас быть честнее, чище, относиться добрее друг к другу. Уничтожая неоправданно дерево, мы тем самым разрушаем и самих себя, и свою культуру.

Нельзя не вспомнить и не процитировать один текст, возникший в грозную пору гражданской войны.

«Протоколом тт. Беленького, Иванычева и Габалина установлено, что по распоряжению заведующего санаторием т. Вевера срублена 14 июня 1920 г. в парке санатория совершенно здоровая ель.

За допущение такой порчи советского имущества предписываю подвергнуть т. Вевера, заведующего санаторием при советском имении Горки, аресту на 1 месяц.

Приговор привести в исполнение Подольскому уездному исполкому.

И сейчас, при нас, могло бы жить это дерево, как говорится, в лицо видевшее Ильича.

Нелишне бы вспоминать этот документ почаще, хорошо бы выбрать в полях старые деревья, поставить на каждом знак, взять под охрану закона.

Хороший почин в этом смысле сделан специалистами на Смоленщине, отыскавшими на землях области двести сорок шесть уникальных елей, сосен и лиственниц, на которые были выписаны затем охранные паспорта. Выбраны деревья необычные, отличающиеся высотой, стройностью и отменным «здоровьем», растущие быстрее других.

Специалисты-верхолазы снимают урожай с подобных деревьев-гигантов, собирают черенки для закладки отдельной плантации для выращивания саженцев, унаследовавших лучшие качества своих родителей.

Об этой благородной работе сообщала от 4 февраля 1981 года газета «Правда». Хорошо бы такой почин сделать обязательным и в других областях.

И пусть всегда, встречая и провожая, машет нам ветка одиноко растущего дерева.

Пусть помнятся каждому строки: «Надо мной, чтоб вечно зеленея, темный дуб склонялся и шумел».

Пусть взрослеют и долго живут деревья. И над рекой пусть шумит всегда вековая липа.