Давний мой приятель Николай Иванович, войдя в квартиру, сразу же заявил:

— Немедленно собирайся, едешь со мной!

— Куда?

— На загородную дачу к знакомым.

— Заче-ем?

— Хочу, чтобы ты присутствовал на одной встрече, — сказал он как-то загадочно. — Берем такси и немедленно едем, иначе получится неудобно. Из приглашенных только мы двое.

— Повод-то какой? — переспросил я, толком не понимая его торопливости.

— Как тебе и сказать… Придет человек, с которым мы в молодости начинали вместе. — Николай Иванович при этом пристально посмотрел на меня, вроде прикидывал, доверять или нет, и, решив, что можно, признался: — Тут дело вот в чем. Он единственный, кто знает фразу, загадочную и нигде не встречаемую, которую, вероятно, вложили в него пришельцы из космоса.

Теперь я уже недоумевающе и вопросительно посмотрел на друга. Но вид Николая Ивановича оставался вполне серьезным, и я молчал, не зная, как быть, что ответить…

— Ну, едем. Полдня тебя разыскивал. Человек этот — лесничий из Забайкалья. Не пожалеешь, поверь.

— Ты сам-то давно с ним виделся?

— Позавчера. Недалеко от дачи моих знакомых. Об одном прошу: никому пока не говори о нем.

— Будь спокоен, — заверил я.

Николай Иванович держался невозмутимо, серьезно, и любое подозрение на шутку выглядело бы с моей стороны непростительно.

Мы взяли мигом такси. Май уступал место летней кипени и зеленому раздолью. Свежими, молодыми надвигались навстречу дали после дождей. На переднем сиденье маячил седой затылок Николая Ивановича, его бобриковая седая стрижка, которую предпочитал он многие годы. Научная известность помогла ему в свое время осесть в Москве, где мы познакомились, а после и подружились. И когда кто-либо из его давних знакомых прилетал в Москву, первым делом встречался с Николаем Ивановичем, желая поговорить о новостях, а заодно и предаться воспоминаниям о днях таежной романтической юности.

Я уже знал, что в Забайкалье когда-то проживали и знакомые Николая Ивановича, к даче которых мы подъезжали. Сделав несколько поворотов по лесному поселку, машина затормозила у бревенчатой дачи.

Хозяйка, Тамара Владимировна, в цветастом, до пят, длинном платье, встретила нас первой:

— Вы подумайте, какая точность! — Она ворковала и одновременно протягивала Николаю Ивановичу мягкую полноватую руку: — Коленька, ты просто молодчина. — Она обернулась к вышедшему на крыльцо мужу: — Михаил, иди же познакомься!

Мы охотно пожали друг другу руки. Рядом с женой в длинном платье Михаил Михайлович смотрелся сухопарым, низким и попеременно держал то во рту, то в руке трубку-коротейку, которую, как я позже заметил, набивал он с некоей старательной деликатностью, будто опасаясь просыпать щепотку дорогого редкого табака.

Михаил Михайлович, как выяснилось, знал языки и благодаря этому проработал немало лет за границей.

Тамара Владимировна говорила с каждым с учтивой любезностью хозяйки и распорядительницы предстоящего застолья.

Ждали виновника встречи, обещавшего быть на даче с минуты на минуту. Тамара Владимировна посоветовала мужчинам выйти на улицу и его встретить. Хозяина уговорили остаться помогать жене. Некоторое время он колебался, но довод, что приезжего он все равно не знает, подействовал убедительно.

Николай Иванович и я вышли на дорогу.

— Не может быть, чтобы не явился. Сам же рвался.

— Может, заблудился…

— Матерому таежнику да не найти рядом с домом дачу? Не поверю!

— А все-таки…

Немного прождав, Николай Иванович направился скорым шагом к дому отдыха в сосновом бору. Меня он оставил одного. Вскоре я увидел на повороте улицы двух мужчин и бросился предупреждать дом, что гость отыскался.

Тамара Владимировна обрадованно поспешила навстречу.

Коренастый мужчина в джинсовых брюках и оливковой водолазке объяснял что-то Николаю Ивановичу. Джинсы в обтяжку подчеркивали полноту и без того плотной фигуры. Но куда больше удивляли очки, как бы совсем непроницаемые, похожие издали на два темных отверстия. Почему-то думалось, что сквозь такие очки вряд ли что и видно.

Все заулыбались, оживились, довольные, что гость сыскался и намеченная загодя встреча состоится. Гость же молитвенно сложил руки и извиняюще заговорил:

— Бога ради, простите. Час назад я стоял у этой же калитки!.. — И он показал на дверцу ограды.

Значит, видит, решил я, не такие очки и непроницаемые.

— Ну и входили бы? — радушно подхватила Тамара Владимировна.

— Не мог. Усомнился в точности адреса.

— Почему? — развела руками хозяйка.

— Из-за зрения… — сказал он и разом осекся.

— Знакомься, мой друг, — представил меня Николай Иванович.

Я охотно протянул руку.

— Аркадий, — назвался гость. — Аркадий Феодосьевич Ольховский.

— Вы поляк, очевидно? — спросила Тамара Владимировна.

— Какая-то ветвь по отцу имеется. По паспорту же — стопроцентный хохол! — смеясь, ответил он.

— А как же вас в Забайкалье занесло?

— В прошлом веке прадеда выслали.

Михаил Михайлович пригласил в дом. Тамара Владимировна заколдовала над закусками, пребывая в восторге от ожидаемого рассказа. Она, как никто, рвалась, торопилась понять непонятное, говорить о котором пока не осмеливались.

Михаил Михайлович позвал к столу, начал наполнять рюмки. И тут Аркадий Феодосьевич свою накрыл категорически ладонью:

— Извините, не могу.

— Да перестань ты, — поморщился Николай Иванович. — Нальют, а там смотри.

— Да самую малость. Комару на зуб, — предлагал хозяин, наклоняя бутылку.

— Ну, разве чуток, — сдался гость. — Видишь вот… — виновато и словно бы в оправдание сказал он рядом стоящему Николаю Ивановичу и повернулся, показывая воспаленно слезящиеся глаза. — Видишь, что творится? А ты…

— Мать честная! — встревожился Николай Иванович. — Да что это?

— Врачи сами не знают. Говорят, неземная болезнь… — огорченно ответил Аркадий Феодосьевич. — Нездешнее зрение…

Теперь и мне не терпелось поскорее услышать Аркадия Феодосьевича.

— Можно тост?

— Что за вопрос? Нужно даже! — ответила Тамара Владимировна, поставив закуски.

— За нашего доброго нового знакомого!

— А я, — подхватил Николай Иванович, — за своего коллегу по странствиям. Сколько мы с ним перевидели, да переспорили, да порыбачили — только и знаем мы двое! Еще древние выбивали на плитах городских площадей: «Боги не засчитывают в срок жизни время, проведенное на рыбной ловле». И это, пожалуй, так. Рад я тебе, Аркадий, рад!

Друзья обнялись и по-мужски сдержанно поцеловались.

— Твое здоровье и благополучие! — подытожил Николай Иванович, и каждый с видимой почтительностью потянулся чокаться с Аркадием Феодосьевичем.

— За вас! — И Тамара Владимировна чмокнула гостя в щеку.

В знак одобрения забили в ладоши.

— Не ставить, не ставить! — засуетился Николай Иванович. И, когда, выпив, сели, сказал: — Здесь одни свои. Поверь мне. И расскажи про случай с тобой?

Аркадий Феодосьевич растерянно повел темными очками и смущенно ответил:

— Да как расскажешь…

Николай Иванович с ожиданием смотрел на друга. В наступившей тишине Тамара Владимировна осторожно положила вилку на тарелку и больше не шевелилась.

— Не могу, не могу, — отнекивался Аркадий Феодосьевич. — Подписка, понимаешь? Главное сейчас — поскорее расшифровать эту чертову фразу…

— Фразу? — удивленно переспросил Михаил Михайлович. — Простите, это что же за фраза?

— Ну, та, что сказали ему для передачи всем нам, землянам, а не одним ученым. Он знает ее. Зна-а-ает! — уверял Николай Иванович.

— Да ничего не знаю, товарищи! — взмолился Аркадий Феодосьевич. — Ну, приезжают, спрашивают… Просят пока быть дома. Вчера вот тоже наведывались. Портфель с цепочкой у одного…

— Очень важные люди, — вставила Тамара Владимировна.

— Вполне возможно, — поддержал ее Николай Иванович. — А дальше?

— Ну, а что дальше? Вынули бумаги какие-то, на каждой — печать. Спрашивают, не забыл ли чего, не упустил, потом магнитофон включили. Им, видите ли, важно сопоставить с другими такими сведениями…

— Значит, это не только с вами произошло?! — всплеснула руками Тамара Владимировна.

— Нет, конечно. И у каждого, говорят, потом зрение делается другим, перерождается… — Аркадий Феодосьевич сдернул очки и повернулся лицом к свету, и все через стол вгляделись в его глаза. На свету они были разные. Правый — коричневатый, цвет же левого — серо-разжиженный, блеклый, и тот и другой слезились, краснели прожилками, выглядели отекшими.

— Нда-а-а, — многозначительно протянул Николай Иванович. — Историйка — не позавидуешь…

— А скажите, — упорно допытывалась хозяйка, — они только вам произнесли эту фразу или еще кому?

— Это ученых надо спрашивать, — ответил ей Михаил Михайлович.

— Но вы же языка не знаете, на каком она сказана? — не унималась хозяйка.

— Разумеется.

— Фраза-то запрограммирована, — пояснил Николай Иванович. — Они хотели, чтобы он передал нечто важное, что стало бы известно людям, может быть, целой планеты. А вот что — не ясно. Одно несомненно, это послание. Очевидно, они надеются, что все-таки мы в состоянии разгадывать их язык.

— До чего интере-е-есно! — произнесла нараспев Тамара Владимировна. — Вы обязаны нам сказать ее. Сейчас же!

— Это почему же?

— А потому, что ее передали для всех, а вы утаиваете.

И за столом хором загудели, клянясь и заверяя Аркадия Феодосьевича, что никто знать не будет. Гость же чувствовал себя как на жаровне, хоть вставай и уходи. Аркадий Феодосьевич вытер лицо, снял очки, протер их и положил на скатерть.

— Ну, хорошо, — заговорил он с неохотой и покосился на стенку внутри комнаты, давая понять, что рассказ сугубо конфиденциальный.

— Дома соседи? — спросила Тамара Владимировна мужа.

— Уехали с утра. Остался Эдик один, третьеклассник.

— Он ничего не смыслит, — махнула хозяйка.

— Ладно. Произошло это так… Позвольте один глоточек, — взволнованно сказал Аркадий Феодосьевич и выпил остаток в фужере. — Нервишки, знаете ли, живешь, и неизвестно, что ждет, чем кончится. Из-за этого случая я и уехал на время. Ты, Николай Иванович, забыл, конечно, наши места рыбацкие?

— Ну что ты! Ничего не забыл.

— Так вот, выбрался я однажды к речке в распадке, ты ее знаешь. Ловлю себе красную и не нарадуюсь. Вечером развожу костер. Живу подобно раку-отшельнику, ни души вблизи. Раз стою на берегу с удочкой и слышу странный какой-то гул. И отчего-то берет тревога от него. Гул усиливается, и верите, не могу с места сдвинуться, словно прикован. Не то чтобы сил не было, а само тело почему-то не повинуется. Потом вдруг обмяк и чувствую, теряю сознание. И вот в этот момент суставы и кости мои разом клацнули, будто их замком прихватило. Помню, в последний момент перед глазами свет и тугая звенящая синева; впилась, поглотила — и ничего больше в памяти не зацепилось…

Лоб Аркадия Феодосьевича был в испарине, руки легонько тряслись, из глаз к подбородку бежали слезы.

— Так где бы, вы думали, я очнулся? — продолжил он, смахнув с лица влагу.

— По-видимому, в корабле чужом, — предположила за всех Тамара Владимировна. — Досталось же вам, миленький!.. — И хозяйка сочувственно всхлипнула.

— В корабле, говорите? В том-то и дело, не в нем оказался я. А на полу заброшенной, забытой давно зимовки, в десяти километрах от речки, где ловил.

— Непостижимо! — вырвалось у Тамары Владимировны. — Поверить не могу.

— Как мог я туда попасть? Ведь, кроме пограничного наряда раз в сутки, там никого не бывает. Пограничники-то и нашли меня на полу зимовки. Так вот, попасть я туда мог только по воздуху. К избушке ни троп, ни дорог, и заметить ее можно лишь сверху. Задумайтесь, какая гуманность, ведь они, — Аркадий Феодосьевич ткнул рукой вверх, — ведь они могли и убить меня, и бросить, где сам черт не нашел бы. Но понимали, знали заранее, что в избенку наведываются… Пограничники меня и растормошили. Никаких следов возле избушки им найти не удалось. Страшно почему-то болели кости, кажется, вот-вот развалишься, распадешься на части. Объяснил я ребятам. Их же начальство и сообщило потом ученым.

— Скажите нам, Аркадий Феодосьевич, эту фразу, — взмолилась Тамара Владимировна, крутя на груди кулон с золотой цепочкой. — Ну, пожалуйста, ради меня.

— Не могу, об остальном не имею права. Может, когда умирать буду, тогда уж все равно…

И, как ни наседали, ни уговаривали Аркадия Феодосьевича, он был непреклонен. И Михаил Михайлович, чтобы не мучить, не донимать гостя, предложил ему выйти на воздух полюбоваться окрестностями: глядишь, и откровеннее будет со своим братом мужчиной.

— Но если бы они в другом месте вас бросили или вообще, предположим, убили, они бы тогда не достигли бы цели, из-за которой прилетали, — резюмировала Тамара Владимировна, когда уже встали из-за стола и направились к выходу.

— Что ты этим хочешь сказать? — обернулся Михаил Михайлович к жене.

— А то, что люди тогда ничего не узнали бы.

— Мы и так ничего не знаем.

— Ученые разгадают, — заметил Николай Иванович. — Будь спокойна, Тамара, теперь познают всё.

— Какие же вы не тонкие… — обиженно ответила хозяйка.

На воздухе мужчины перешли быстро на «ты» и пожалели даже, что под рукой нет «еще по одной». Идти же в дом Михаилу Михайловичу настрого не позволили — там готовился чай. Хозяин не спорил, а пригласил взглянуть на купленную недавно машину. Желая оценить ее комфорт и отделку, он предложил посидеть внутри. И когда удобно расположились, разместились как следует, включил скорость и выехал со двора.

С виду получилось, будто хозяин решил познакомить гостей с улицами поселка. Быстро и ловко он домчал их к крыльцу местного магазина и столь же быстро купил то, чего недоставало на воздухе под дачными соснами. Машину вновь загнали во двор.

В полутьме каждый доказывал гостю наперебой, что не только не выдаст тайны до поры до времени, но, если потребуется, и похоронит на веки вечные. В конце концов все свелось к тому, что, если надо, Аркадию Феодосьевичу дадут подписку о неразглашении. Последнее заверение вроде подействовало.

Аркадий Феодосьевич прокашлялся, протер глаза скомканным носовым платком и с таинством проговорил:

— Аде и еьтип олед еокснивс!

Это прозвучало действительно странно, варварским сочетанием звуков и слов.

— Латынь, что ли? — с ходу предположил Михаил Михайлович.

— Латынью, по мнению ученых, здесь и не пахнет, — отверг Аркадий Феодосьевич.

— Пожалуй…

— Все-таки, что они могли сказать нам? — спросил и я, теряясь в догадках.

— А шут их знает, — рассудил Аркадий Феодосьевич.

— Разгадай мы этот язык, сколько бы исчезло недоразумений, — с философским глубокомыслием заключил Николай Иванович.

— А я, признаться, не уверен, — возразил ему Аркадий Феодосьевич. — Совсем не уверен.

— Да почему?

— Потому, что мы на родной-то планете не всегда понимаем друг друга.

— Вот с иными-то может оказаться и легче, — сказал Николай Иванович. — Для этого ученые и распознают твою фразу.

Владелец машины молчаливо набивал трубку. Сосредоточась на привычном занятии, он сопоставлял загадочно звучащее с известными ему языками и ничего путного, похожего на языки, которые знал он, не обнаруживал: сколько ни прикидывал, а прямого, открытого сходства вроде не получалось.

— У меня жена в научно-исследовательском институте работает, — рассуждал меж тем Николай Иванович, — и вот, что ни месяц, комиссия за комиссией — по письмам. Сосед по квартире, заводской слесарь, говорит, у них то же самое. Многовато мы что-то ссоримся.

— А хотите я объясню почему? — неожиданно заерзал на сиденье машины Аркадий Феодосьевич.

— Ну, ну, — отреагировали мы почти одновременно.

— Утрачивается один ценный дар, можно сказать, святое качество…

— Какое же, по-твоему?

— Довольствоваться малым.

— Любопытно.

— И просто, — заинтриговывал Аркадий Феодосьевич. — Зуд накопительства настиг нас. Вечно подавай нам больше и больше…

— Молись, нигилист, что Тамара не слышит, — шутливо перебил Михаил Михайлович.

Гость же спокойно продолжил:

— Древнеегипетские фараоны копили богатство затем, чтобы поместить с собою в гробницу. Их можно было понять. Но нам-то к чему? Самая светлая и покойная пора для людей наступит тогда, когда они научатся соревноваться друг с другом не в умении накоплять, а в умении довольствоваться одним необходимым…

Тамара Владимировна громко позвала с крыльца пить на террасу чай. Наш разговор сам собой прервался. И, пока закрывал хозяин машину, а Николай Иванович топтался поодаль, обдумывая услышанное, я попросил Аркадия Феодосьевича произнести еще раз фразу.

— Пожалуйста, — ответил он. — Аде и еьтип олед еокснивс!

Забыв приличие, я бросился в дом, взял у хозяйки карандаш и записал тут же услышанное.

За чаем мы попросили у Михаила Михайловича книжечку с расписанием электричек. И, пообещав вскоре встретиться, благодарно покинули дачу с друзьями. Аркадий Феодосьевич вызвался провожать. По дороге к платформе он пустился рассуждать о пролетевшей молодости, о бренности и быстротечности жизни, о рано померкших надеждах, которым не суждено, оказалось, сбыться.

В ожидании электрички Аркадий Феодосьевич решил ехать с нами в столицу: ему почему-то не хотелось быть одному и вообще возвращаться к себе в дом отдыха.

Его сразу отговорили, и без особых обид и упреков Аркадий Феодосьевич согласился, вспомнив, что утром к нему придут ученые и надобно будет припоминать и повторять все сначала.

Последующие дни я ходил и думал над загадочной фразой. Потерял сон, превратился в молчальника и часто, чересчур часто извлекал блокнотик и принимался разгадывать…

Я работал не только на себя, но и, как думалось, на всех людей. На человечество. Уверенность делала меня настырнее и упрямее.

Примеряясь по-разному к фразе, я невольно воскресил прием, которым пользовался, бывало, в школе. Скрывая что-либо в присутствии других, мы научились произносить предложение с конца слова, создавая впечатление неизвестного языка, вместе с тем и знакомого, ибо звуки состояли из чередования тех же букв.

С немалой робостью и сомнением взялся я за нечаянно вспомянутый давний метод. И в первые минуты даже не поверилось: фраза прочлась без трудов и лишних усилий. Ошарашенный простотой столь неожиданного открытия, я сдержался сразу рассказывать о нем Николаю Ивановичу. Прежде надо было остыть, отойти, а заодно и представить — какая будет потеха, когда выложу «инопланетную», наконец разгаданную мною сенсацию, заставлю каяться, а то и краснеть за напрасную поездку на дачу.

Я созвонился и, когда прибыл к Николаю Ивановичу, от дверей квартиры выкрикнул вместо приветствия:

— Аде и еьтип олед еокснивс!

Николай Иванович провел ладонью по седому ежику.

— Здесь нет ничего удивительного, — сказал он, внимательно глядя. — Раз у человека нездешнее зрение, он, естественно, и видит наоборот все.

Не было ни малейшей досады, ни разочарования. Услышанное не взволновало, не обеспокоило, оно, чувствовалось, не терзало и прежде. После всего впору бы мне и обидеться. К чему было в таком разе ехать встречаться с Аркадием Феодосьевичем, выслушивать, ломать после голову?

Обидеться было за что, да сдержала пришедшая враз догадка. Она-то и остепенивала, вытесняла тут же обиду. Ведь фраза, подумал я, которая легко так расшифровалась, по-видимому, придумана Аркадием Феодосьевичем уже в гостях, на ходу, чтобы отвязаться от общей назойливости. А имел Аркадий Феодосьевич какое-то свое собственное изречение, оставленное для некой иной поры-времени, более серьезной, чем дачная встреча, до той поры, из которой и возникают последующие наши мысли. Свое он оставил невысказанным. Свое он берег.

Только для какой поры-времени и что это за пора? Вскоре я ее понял.

Покидая мир, человек на прощанье произносит ближним заветное слово, пусть слабым и без усилий голосом, но торопится успеть высказать им выстраданное напутствие. И мало кому выпадает разобрать его. Умирая, человек собирает последнюю волю и открывает нам самое главное, чем волновался в жизни. Выражает и завещает хранимую долго как таинство, ни разу не выплеснутую без крайней нужды на свет ценность.

Мы спешим поделиться ею чаще в короткую минуту кончины: сгустком доброты, значимости и той искренности, искреннее которой ничего не бывает.

И как ручьи растекаются от нее потом чьи-то мысли-раздумья, похожие то на рукава больших рек, то на высокую крону, то на круги мелькнувшего в воде камушка.

Я был в отъезде. А когда вернулся, узнал неожиданно от Николая Ивановича о непредполагаемой болезни Тамары Владимировны и о последовавшей скорой ее кончине.

И, потрясенно-растерянный, вспомнил о нетерпеливом когда-то желании хозяйки дачи узнать загадочное от иных миров слово.