Впервые мне не страшно просыпаться. Раньше каждое утро начиналось с тяжести в груди, которая мешала сделать глубокий вдох. Стоило открыть глаза, как в утренней полутьме из углов избы выползало въевшееся в кровь осознание: нужно ждать. Ждать шагов на тропе, шороха листвы, ждать смерти, которая обязательно явится, когда ее совсем не ждешь. Теперь ждать некого. И бояться больше нечего.

Выйдя на крыльцо и плотнее кутаясь в шерстяную шаль, я вдохнула густой запах печного дыма, тянувшийся со стороны Нижнего Яридина. Мир менялся. В меня больше не бросают грязь и гнилые яблоки, когда я спускаюсь к реке. Вчера Ярек, проходя мимо со связкой железных обручей, приподнял засаленную шапку, хмуро зыркнул из-под кустистых бровей и буркнул:

— Будь здорова, Герда. Не мерзни на ветру-то.

С полным деревянным ведром в руке я замерла на месте, напрочь растерявшись, и даже не нашлась с ответом — просто молча кивнула ему вслед.

— И ты... — шепнула я уже в пустую тропу, когда его широкая спина скрылась за кустами. Я все еще не знаю, как правильно принимать человеческое добро, Ян. Ты просто не успел меня этому научить.

На прошлой неделе мне довелось попробовать и настоящий хлеб. Тот самый, с жесткой, хрустящей корочкой, о котором ты так часто говорил по вечерам. Ольдрик принес целую буханку, бережно завернутую в чистую холстину, грохнул ее на мой деревянный стол и улыбнулся:

— На вот, ведьма, утренний замес. Скажешь потом, как оно. Я старался, спину у печи сорвал, но корочку вывел — во, как камень, зубы сломаешь, а внутри мякиш как пух.

Поначалу этот хлеб показался мне странным, слишком кислым и непонятным, но я заставила себя проглотить первый кусок. Наверное, я привыкну к его вкусу. Должна привыкнуть. Нет, точно привыкну.

А сегодня на рассвете я встретила Марека. Люди его полюбили, пошли за ним без страха и сомнений. Про старейшин Верхнего Яридина я теперь почти ничего не знаю, их имена редко звучат на площади. Говорят, они наглухо заперли ворота и чего-то ждут. Чего именно — никто внизу не понимает. Им просто нечем больше пугать людей; страх перед Лесом и голодной зимой растворился. Жители научились все делать сами, а от высокомерной милости старейшин давно ничего не зависит. Твои люди, Ян, не стали тратить силы на месть — они просто строят своё.

Смотря со склона, как Марек легко таскает тяжелые мешки с мукой у новой мельницы, я поняла: он с каждым днем становится еще сильнее похож на тебя. Лицом по-прежнему другой — жестче, пожалуй, злее в чертах, опаленных недавним горем. Но его походка, его повадки… Взваливая очередной груз на широкое плечо, он точно так же чуть припадает на левую ногу, удерживая равновесие на неровной земле. Я подошла ближе, и он, заметив меня, опустил мешок на телегу, вытирая пот со лба широким рукавом.

— Герда, — кивнул он, и голос его прозвучал на удивление мягко. — Дрова-то сухие привезли? Если что, ты скажи, я парней отправлю, натаскают полный дровяник. Тебе к зиме готовиться надо заранее.

— Сама справлюсь, Марек, — тихо ответила я, глядя на его плечи. — Но за заботу спасибо. Ты... очень на него похож. Когда так мешки… таскаешь.

Марек на мгновение замер, отвел взгляд в сторону Леса, и его челюсть упрямо сжалась.

— Конечно похож, мы же близнецы, — коротко усмехнулся он. — Надо дело до конца доводить. Он начал, мы достроим.

Глядя на него я почувствовала такую колющую боль в сердце, что мне пришлось зажмуриться и схватиться за косяк. Но я никому и никогда об этом не скажу.

Снег в этом году сошел удивительно быстро, обнажив черную, жирную землю. Всю прошлую луну мне было невыносимо страшно за тебя: казалось, вот-вот, и ядовитые морозы ударят снова, земля промерзнет на три локтя, и ты не выдержишь, замерзнешь в земле. Но ты выжил. Оказался упрямее любой, даже самой лютой зимы. Ты вымахал уже выше колена, Янчик.

Останки сестер я сожгла три дня назад. Долго не решалась, все откладывала. Казалось, что если предам их огню, то и последней памяти о моем прошлом не останется. Но пламя поглотило их быстро. Они теперь со мной, никуда не ушли. Лежат рядом с Ярилой. Иногда, когда налетает резкий предвечерний порыв, мне кажется, что они тихонько шепчутся ветром у самого моего уха. Я не знаю, слышу ли я их на самом деле или это просто я устала. Но мне спокойнее и легче так думать.

Вчера на мою поляну заглядывала Таиша — весной уже будет рожать. Твой брат станет отцом, Ян. В избе пахло сушеной мятой и нагретым деревом. Таиша уселась на лавку, тяжело перевела дух, положив ладони на огромный живот, и весело подмигнула мне:

— Ну-ка, Герда, садись рядом. Хватит тебе со своими склянками возиться, дело есть. Будем песню учить, чтоб малыш у меня в люльке засыпал, а не колобродил до полуночи, как его отец.

Я несмело присела на край лавки, пряча руки в складках платья, которое мне сшила Таиша. Мы сидели, пока она ласково напевала своему округлившемуся животу, а я, неумело складывая губы, пыталась повторить за ней эти непривычные, мягкие звуки. Получалось ужасно неуклюже, голос срывался на хрип, но Таиша лишь тихонько смеялась.

— Да не тяни ты так, Герда! — сквозь смех поправляла она меня. — Это же колыбельная, а не заговор. Помягче голосом, вот так: «Баю-бай...» Ну, пробуй.

Я попробовала снова. Получилось чуть лучше. Она протянула руку и ласково погладила меня по растрепанной голове.

— Ты умница, Герда, умница-разумница.

Я замерла, не зная, куда деться от этого прикосновения. Не знаю, зачем мне эти песни и кому я буду их петь. Но одно знаю точно — ты бы долго и искренне смеялся, услышав, как я пытаюсь.

Порой мне до хрипоты чудится твое присутствие в этих стенах. Острое ощущение, будто ты стоишь прямо за спиной и внимательно смотришь, как я режу ножом хлеб или пытаюсь неумелыми пальцами заштопать прорехи на рубахах твоих друзей. Обернуться в такие минуты хочется до крика, до темноты в глазах, но я упорно не смею этого делать. Слишком сильно боюсь. Вдруг я обернусь и опять увижу лишь пустоту и пылинки, кружащиеся в луче солнца?

Я все еще остаюсь ведьмой для твоих людей. Только теперь я варю пахучие отвары от застарелого грудного кашля. Дед, который самый первый вышел на раздаче еды теперь кашляет гораздо меньше, его дыхание по ночам стало чистым. А вчера вечером на поляну пришла чужая баба с багровой опухшей ногой — тихо сказала, что ее послала ко мне соседка. Я уже открыла рот, чтобы привычно ответить, что я не помогаю здешним, что я чужая, но женщина вдруг бессильно заплакала прямо на моем пороге, размазывая слезы по грязным щекам.

— Помоги, милая... — запричитала она, хватая меня за край шали. — Мочи нет терпеть, всю ночь выла. Сказали, ты отхаживаешь, не откажи ради Леса...

Мне стало так по-человечески жаль ее, что я заткнула свою гордость, молча впустила ее в дом, усадила к огню.

— Ложись на лавку, — буркнула я, доставая притирки. — Сейчас больно будет, терпи.

И она терпела, только зубами скрипела, пока я втирала мазь. Помогла.

Сейчас я сижу прямо на сырой земле, совершенно не страшась испачкать свое платье. Передо мной, в паре шагов, горит тепло.

Алые цветы.

Вокруг них и дальше, за чертой прежней поляны, с самого утра кипит шумная жизнь: звонко стучат тяжелые топоры, со скрежетом ходят длинные пилы, перекликаются мужские голоса. Люди — сильные, здоровые, с ярким румянцем на обветренных щеках — споро расчищают валежник, копают рвы, строят новые светлые избушки. Даже петухов вырезали и красным закрасили. Прямо здесь, совсем рядом со мной. Яридин растет на глазах, она больше не прячется в страхе.

Ольдрик всерьез собирается ставить большую корчму здесь, на краю поляны. Ходит с саженью, размечает углы и громко спорит с плотниками.

— Да говорю тебе, копай глубже! — кричал он вчера конопатому парню, тыча пальцем в землю. — Тут суглинок, поползет угол по весне, если схалтуришь. Место-то знатное, Герда подтвердит. Эй, ведьма! Хорошее ведь место под корчму, а? Народ рекой пойдет!

Я только усмехнулась из окна, покачав головой. Дравок — ту дурную, дурманящую настойку — у него в заведении теперь пьют лишь те немногие, кому совсем не хватило монет на хорошую медовуху. А медовухи в амбарах хватает все чаще, пасечники смело ставят ульи на лесных прогалинах. Ярек завален работой: кому нужно выковать прочный лемех, кому подкову для коня, кому — маленькую железную табличку в честь рождения первенца. Твой старый друг остался все таким же шумным, легко переходящим от хохота к пьяным слезам, когда вспоминает тебя.

Твой тяжелый охотничий нож я закопала глубоко в землю, прямо под цветком. Там ему теперь самое правильное место. Я иногда надолго кладу обнаженную ладонь на теплую землю рядом с шершавым стеблем и чувствую, как там, под моими пальцами, в самой глубине бьется твое живое сердце.

Прошло два года. Старые ворота Верхнего Яридина сгнили и были разобраны Яреком на дрова для кузницы, а сами старейшины смиренно переселились в новые дома, что выросли вдоль лесной опушки. Теперь никто не делил людей по крови и достатку — Марек уравнял всех.

На полянке у моего дома теперь всегда людно. Корчма Ольдрика, как он и грозился, поднялась в два этажа, обзавелась широким крыльцом и крепкими коновязями. Каждые выходные там слышен неуемный гул и топот танцующих ног. Мужчины, возвращаясь с леса, непременно оставляют на моем крыльце то свежую дичь, то мешок отборного зерна. Они больше не боятся, завидя мою фигуру в окне.

Агата совсем сдала. Глаза ее покрылись белесой пеленой, ноги перестали служить. Марек перевез ее в свой новый дом, устроив ей теплое место у самой печи, хоть Таиша и была против. Я часто прихожу к ней, приношу лесные коренья, чтобы унять боль в ее старых суставах. Вчера я долго сидела у ее постели, растирая ей дрожащие пальцы.

— Ну как ты? Легче дышать-то стало? — тихо спросила я, вглядываясь в ее незрячие глаза. Агата слабо повернула голову на подушке, выдохнула с присвистом и едва заметно шевельнула губами:

— Глупая ты. Глупая, но полезная. Не зря Янчик все это затеял. Ты это… Прости меня, — еле выдавила она из себя. — Нет мне прощения, но ты постарайся. Недолго мне осталось.

Мы посидели еще немного в полной тишине. Волхвы же, растеряв свое былое величие, оставив Агату, ушли выше по реке, основав там тихое поселение. Они больше не вмешиваются в дела Яридина, лишь изредка присылая молодых послушников за моими целебными мазями, когда их разбивает лихорадка.

По вечерам на самом краю поляны, по-прежнему загораются маленькие, трепетные огоньки.

Они такие же голубые, как и раньше, в те страшные времена. Я очень долго не могла понять, зачем они вообще остались здесь, почему не ушли вглубь Нави вместе со всей прежней нечистью. А потом один из них — самый крупный, старый, с белым пятном в самом центре своего призрачного свечения — подплыл вплотную к моей щеке, обдал ее приятным озерным холодком.

— Чего тебе? — негромко спросила я его, не двигаясь. — Чего кружишь, болтун? Уходи в чащу. Нечего вам тут оставаться. Уже все ушло. И вы уйдите.

Дух заколебался, замерцал чаще и издал тихий шепот:

— Позволь остаться, ведьма... Нам тут спокойнее. Разреши... Это же и наша деревня тоже.

Я лишь молча кивнула ему в ответ. Лес без духов — это ведь просто мертвые, бездушные бревна. А эти маленькие трусы и вечные болтуны со временем стали моими… настоящими друзьями? Они показали жителями безопасную и чистую тропу — ту, которая не задевает Навь. И теперь обычные люди ходят в Лес по грибы да по ягоды, совершенно не боясь сгинуть без вести. Иногда я сама хожу по этой тропе, собираю редкие коренья для своих нужд. Иногда просто подолгу сижу на поваленном стволе и слушаю, как люди забавно переругиваются между собой и бесконечно жалуются на сырую погоду.

Глупые. Но я к ним привыкла.

Той жуткой, бледной женщины, которая тебя тогда так сильно напугала в Лесу, больше нет. Но иногда она все еще приходит ко мне во снах: стоит неподвижно под старой плакучей ивой, хранит молчание и бережно держит на руках легкий тряпичный сверток, в котором абсолютно ничего нет. Но это просто пустой сон. Навь окончательно отпустила всех, кого так долго держала в своих объятиях. Даже тех несчастных, кто сам не хотел уходить от ее холодного покоя.

Пять лет пролетели совсем незаметно. Сын Марека и Таиши, названный в твою честь Яном, уже вовсю бегает по деревне на пухлых ножках. Шустрый мальчишка с такими же темными, как у тебя, волосами. Он часто сбегает от Таиши ко мне на поляну, приносит в кулачке надкусанные яблоки или красивые, гладкие речные камешки.

Сегодня я наблюдала за ним из окна. Маленький Ян подошел к самой кромке Леса. Казалось, еще недавно любой ребенок Яридина закричал бы от ужаса, просто приблизившись к нему. Но этот мальчик стоял спокойно. Из кустов к нему выкатился голубой огонек. Ребенок не отпрянул. Он звонко рассмеялся, протянул маленькую ладошку и попытался поймать светляка.

— Лови его, лови! — раздался с тропы крик подбежавшей Таиши. Она запыхалась, фартук в муке, глаза испуганные, но, увидав, что малец просто играет, облегченно выдохнула. — Ах ты негодник, опять к Герде убежал! Я кому говорила за ворота без спросу не соваться?

Маленький Ян обернулся к матери, указывая пальчиком на духа:

— Мама, гляди! Он ручной, он не кусается!

— Кому ручной, а кому ладошкой по попе сейчас будет, — пригрозила Таиша, но сама улыбнулась, забирая сына на руки и поворачиваясь ко мне.

— Герда, ты гляди за ним, если я закручусь. Совсем от рук отбился, весь в дядю своего покойного — чуть недоглядишь, он уже в Лес лезет, и ведь не боится ничего, глупый.

— Пусть лезет, — тихо отозвалась я, выходя на крыльцо. — Лес его не тронет.

Марек за эти годы сильно раздобрел, в его бороде появилась первая заметная седина, но взгляд стал спокойным. Их дом с Таишей — самый большой в Нижнем Яридине (а точнее, уже просто в Яридине), и двери его никогда не запираются для гостей. Ольдрик расширил свою корчму, пристроив к ней просторную конюшню.

Я часто ловлю себя на мысли, что больше не чувствую себя чужой среди этих людей. Когда у Ярека сильно разболелась спина, он не побоялся прийти прямо ко мне в избу, сел на лавку и покорно подставил свои огромные лопатки под мои мази.

— Ох, мажь сильнее, Гердочка, — кряхтел он, пока я втирала пахучую жижу в его жесткую кожу. — Ломит так, что молот удержать не могу. Старею, видать. Или погода к дождю крутит.

— Меньше пить надо у Ольдрика по ночам, тогда и спину ломить не будет, — ровным голосом ответила я, сильнее надавливая ладонями.

— Ну, скажешь тоже! — прогудел он, добродушно усмехаясь. — Как после работы не зайти? Мы ж там Яна всегда поминаем. Первую кружку — всегда за него, не чокаясь. Он бы одобрил, я знаю.

Мы долго разговаривали с ним о былых временам, без слез, просто вспоминая твои шутки и твое упрямство. Люди научились жить заново, и я училась вместе с ними, шаг за шагом выдавливая из себя страх, как могла.

Я аккуратно ласкаю ладонью плотный алый стебель, отчетливо чувствуя под своими пальцами горячую и неуемную жизнь. Ты отдал им ее всю, и теперь эта сила разлилась повсюду: в шелесте молодой листвы, в журчании чистой речной воды, в звонком смехе подрастающих детей.

А я наконец-то дам этим цветам настоящее имя. То самое, которое ты когда-то в придумал для тех, кого я считала предвестниками смерти.

Цветы для ведьмы.

Но отныне они больше не будут нести в себе гибель. Отныне они будут даровать этому миру только жизнь.

Склонившись низко-низко к самой земле, почти касаясь сухими губами нежного алого лепестка, я шепчу так тихо, чтобы этот звук был слышен только тебе одному:

— Я больше не одна, Ян. У меня есть ты.