Эмилия

Даже после того, как служанки унесли масла и полотенца, даже после того, как я вымылась до скрипа, его запах — холодный, пряный, неотвратимый — витал в воздухе, будто вплетенный в саму ткань реальности. Он был на моих пальцах. В памяти о том, как его кожа отзывалась под моими прикосновениями. В том странном, щемящем чувстве, что поселилось глубоко в груди после того, как наши взгляды встретились в тишине зала. Я не ненавидела его. Я боялась этого. Боялась той части себя, что откликнулась на его соблазнение, на его… признание. Он видел во мне не дикарку. Равную. И это было опаснее любой угрозы. Этот страх был липким и холодным, он заползал внутрь, вытесняя ясность мыслей, оставляя лишь смутную тревогу и навязчивое воспоминание о том, как под моими пальцами оживала не просто плоть, а сгусток нечеловеческой силы, таящей в себе бездну темных тайн и невероятных возможностей, манивших и пугавших одновременно. Каждый вдох этого воздуха, пропитанного им, был напоминанием о моей слабости, о той внутренней дрожи, что я пыталась скрыть ото всех, но не могла скрыть от себя.

В дверь постучали. Я вздрогнула, сердце заколотилось — безумная, предательская дрожь, что это он? Но нет. В проеме стояла Лира. Ее лицо было бледным, глаза широко раскрыты от искреннего, казалось бы, ужаса.

— Эмилия! Ты в порядке? — она влетела в комнату и схватила мои руки своими холодными пальцами. — Я видела, как он на тебя смотрел… после… после массажа. Это было… пугающе. Он никогда ни на кого так не смотрел.

Ее слова были сладким ядом, капля за каплей вливающимся в мою и без того взбудораженную душу. Она говорила то, о чем я боялась думать. Каждая ее фраза была будто отголоском моих самых потаенных мыслей, но, озвученная вслух, она приобретала зловещий, неоспоримый оттенок реальности. Казалось, она не просто сочувствует, а читает меня как раскрытую книгу, видя все те трещины в моей защите, о которых я сама лишь догадывалась. И в этом чтении сквозь призму ее испуганных глаз моя собственная тревога умножалаcь, становясь почти осязаемой.

— Все хорошо, Лира, — я попыталась вытащить свои руки, но она держала их крепко.

— Нет, не хорошо! — она понизила голос до шепота, полного интимного ужаса. — Шариэль в ярости. Она уже шепчется с другими, говорит, что ты использовала какую-то запретную магию. Она… она что-то замышляет. Я уверена!

Лира выглядела такой напуганной, такой заботливой. И я, такая одинокая и запутавшаяся, так хотела верить в ее дружбу. В этом аду интриг и скрытых угроз ее участие казалось единственной соломинкой, за которую можно ухватиться. Ее страх казался таким подлинным, ее предупреждения — такими своевременными, что сама мысль усомниться в ней казалась кощунственной. Ведь кто еще, кроме нее, рискнул бы прийти ко мне сейчас, поделиться такой опасной информацией, обнять и предложить помощь?

— Что я могу сделать? — прошептала я, чувствуя, как страх снова подбирается к горлу.

— Будь осторожна, — ее пальцы сжали мои чуть сильнее. — Не ешь и не пей ничего, что тебе не принесли твои служанки. И может быть, тебе стоит обратиться к нему? К Властителю? Попросить помощи? Он явно благоволит к тебе.

Мысль снова оказаться с ним наедине заставила меня содрогнуться от противной сладости. Помощи? Но… а если Лира права? Если Шариэль действительно опасна? Этот внутренний диалог разрезал меня надвое: одна часть, рациональная, кричала об опасности доверия к Властителю, другая, испуганная и одинокая, цеплялась за его возможное покровительство как за единственный шанс выжить в этом змеином клубке.

— Я… я подумаю, — выдавила я.

Лира улыбнулась мне ободряюще и вдруг обняла. Ее объятие было неожиданным и холодным.

— Все будет хорошо. Мы справимся. Я помогу тебе.

Она выскользнула из комнаты так же бесшумно, как и появилась, оставив меня наедине с еще большим страхом и смятением, чем прежде. Ее уход был стремительным, будто она боялась быть замеченной, и эта поспешность лишь усиливала ощущение надвигающейся беды. Комната, и без того наполненная его незримым присутствием, теперь казалась еще более враждебной и небезопасной.

Я осталась одна. «Запретная магия». «Он благоволит к тебе». «Шариэль что-то замышляет».

Эти слова застряли в сознании, пуская ядовитые корни. Каждая тень в углу казалась притаившимся убийцей, каждый скрип за стеною — шепотом заговорщиков. Я подошла к столу, где стоял кувшин с водой. Рука дрогнула. Я отшатнулась. Вдруг и правда яд? Безумие. Паранойя, посеянная словами Лиры, давала свои первые, уродливые всходы. Я смотрела на чистую, прозрачную воду, и мне чудился в ней смертельный осадок, поднесенный рукой невидимого врага, имя которого — Шариэль — теперь звучало в моем мозгу как приговор.

Внезапно дверь снова открылась. Я взвизгнула от страха, ожидая увидеть Шариэль или ее служанку. Но в дверях стоял Вэрил. Его лицо было бесстрастным, как всегда. Он был воплощением ледяного спокойствия, его появление в такой момент было как удар хлыста — резким и отрезвляющим.

— Властитель требует вашего присутствия, — произнес он ледяным тоном. — В своих покоях. Немедленно.

Сердце упало куда-то в пятки. Он. Сейчас. После всего. После массажа. После взглядов. После предупреждения Лиры. Это было слишком быстро, слишком своевременно. Словно он поджидал момента, когда я буду наиболее уязвима, когда страх и смятение достигнут своего пика, чтобы снова втянуть меня в свою игру.

— Я… я не… — я попыталась найти возможность отказа, но Вэрил уже развернулся, ожидая, что я последую за ним. Его спина была прямее и холоднее, чем стены этого коридора, и не оставляла ни малейшей надежды на отсрочку. Это был приказ, а не просьба, и я, заложница обстоятельств и собственных запутанных чувств, была вынуждена подчиниться.

Каждый шаг по направлению к его покоям отдавался гулким стуком в висках. Что он хочет? Наказать за что-то? Или… продолжить урок? Длинные, безлюдные коридоры казались лабиринтом, ведущим в самое сердце опасности. Я ловила на себе взгляды редких слуг, и мне казалось, что в них читается смесь страха и любопытства. Они знали. Все знали. И я была центром этого всеобщего внимания, идущим на заклание.

Мысли путались. Страх смешивался с тем самым, запретным, что разожгли во мне его прикосновения. Это противное, сладкое волнение, эта дрожь ожидания — все это вызывало во мне волну стыда, но было не менее реальным, чем леденящий ужас. Вэрил остановился у знакомой двери. Он открыл ее и отступил, пропуская меня. Я переступила порог. Дверь закрылась за моей спиной. Его покои были погружены в полумрак. Он стоял у окна, спиной ко мне.

— Подойди, — сказал он, не оборачиваясь. Его голос был тихим, но он заполнил собой все пространство.

Я сделала несколько шагов. Казалось, я вдыхала саму его сущность, и она проникала в легкие, отравляя и опьяняя одновременно. Он медленно обернулся. Его фиолетовые глаза горели в полумраке, изучая меня, словно видя насквозь — мое смятение, мою глупую, предательскую реакцию.

— Я слышал, — произнес он мягко, — что у тебя появились… враги.

Он знал. Конечно, знал. Он знал все, что происходило в его дворце. И, возможно, знал даже больше — знал о визите Лиры, о моем страхе, о той внутренней борьбе, что разрывала меня на части. Его осведомленность была абсолютной и потому пугающей.

— Я… — голос сорвался.

— Не бойся, — он сделал шаг ко мне. — Никто не причинит тебе вреда. Пока ты под моей опекой.

Он остановился в шаге. Его взгляд скользнул по моим губам, по шее, по дрожащим рукам.

— Но помощь требует… отдачи, — его голос стал еще тише, томным, опасным. — Помощь нужно заслужить. Не так ли, Эмилия?

Он протянул руку, но не чтобы коснуться меня. Он просто указал на кушетку рядом с камином.

— Сейчас ты покажешь мне, на что действительно способны твои руки. Без зрителей. Без… отвлекающих факторов.

Его взгляд был тяжелым, полным обещания и угрозы одновременно. Это была не просьба. Это был приказ. И я, затаив дыхание, понимала, что у меня нет выбора. И что какая-то часть меня… хочет этого.