Рахш не умел молчать красиво.

Город молчал грубо, неровно, с приоткрытыми ставнями, с шепотом за тонкими стенами, с быстрыми шагами там, где обычно люди ходили медленно, экономя силы. Ночь еще не опустилась до конца, а улицы уже стали чужими. Те самые улицы, по которым Ирсена шесть лет ходила с корзиной трав, с детьми, с усталостью в плечах и привычным уважением соседей, теперь смотрели ей вслед, будто она принесла беду не снаружи, а держала ее под крышей все это время.

Может, так и было.

Беда спала на лавке у печи, укрытая старым шерстяным одеялом.

Эймар не спал. Ирсена это знала по дыханию. Слишком ровному. Так дышат дети, которые притворяются тихими, чтобы взрослые не думали, будто им страшно.

Саяна сидела рядом с братом, поджав под себя ноги. Волосы после пожара так и остались спутанными, на щеке темнела полоса сажи, содранная ладонь была перевязана кое-как, потому что девочка не дала матери закончить как следует. Она смотрела в окно, хотя за занавеской ничего не было видно.

— Он еще там? — спросила она.

Ниша, стоявшая у щели между занавесками, кивнула.

— У колодца. Не двигается.

— Совсем?

— Совсем.

Саяна нахмурилась.

— Может, он замерз.

— Драконий лорд не замерзнет от рахшского вечера, — сказала Ирсена.

— А жалко.

Ниша тихо фыркнула, но тут же прикусила губу.

Ирсена сделала вид, что не услышала. Она стояла у стола и перекладывала вещи из большого дорожного мешка в два маленьких. После появления Ровена бежать этой же ночью стало почти бессмысленно. Почти — не значит совсем. У нее всегда должен был оставаться путь. Нож у задней двери. Деньги в подкладке плаща. Настой, от которого человек терял зрение на несколько минут. Сухари. Детские теплые рубахи. Три письма без адресов, которые Амун обещал отправить, если она не придет.

Вещи для жизни, которую снова придется рвать с мясом.

— Он правда отец? — спросила Саяна.

Эймар не пошевелился, но Ирсена знала: слушает.

Она завязала мешок.

— Да.

— Почему ты раньше не сказала?

Вот вопрос, которого она ждала шесть лет.

И все равно оказалась не готова.

Ирсена повернулась к детям. Комната была освещена одной лампой. Желтый огонь лежал на стенах неровными пятнами. После того, что случилось у склада, любой огонь казался подозрительным, будто вот-вот вспомнит, кому на самом деле должен подчиняться.

— Потому что имя отца могло привести за вами тех, кто хотел забрать вас еще младенцами.

Саяна сжала пальцы на краю одеяла.

— Он хотел?

— Тогда? — Ирсена выдержала паузу. — Он не защитил вас.

— Я не это спросила.

Да. Саяна всегда била в слабое место.

Ирсена села напротив них. Усталость догнала ее внезапно, будто все дневные раны, дым, чужие взгляды и появление Ровена разом положили руки ей на плечи. Но говорить стоя было бы легче. А сейчас ей нельзя было выбирать легкое.

— Я не знаю, чего он хотел в ту ночь, — сказала она честно. — Знаю только, что сделал. И чего не сделал.

Эймар повернул голову.

— Он не знал всего.

— Ты почувствовал?

Сын кивнул.

— Там… много закрытого. Как комнаты без окон. Он сам не везде был.

Саяна зло дернула плечом.

— Значит, удобно. Можно ничего не знать и быть хорошим.

— Нет, — сказала Ирсена. — Незнание не делает человека хорошим. Иногда оно просто показывает, где он не захотел смотреть.

Дочь задумалась. Потом спросила:

— А мы теперь должны его слушаться?

— Нет.

Это она сказала сразу. Без паузы.

Эймар впервые за вечер выдохнул чуть свободнее.

— А если он прикажет?

Ирсена посмотрела на сына.

— Приказы лорда Таргарда заканчиваются у моей двери.

— Он может ее сломать, — сказала Саяна.

— Может.

— И?

— Тогда узнает, что дверь была самой мягкой частью дома.

Дочь медленно улыбнулась. Не весело, но с облегчением. Ей нужно было знать, что мать не боится. Даже если это неправда.

В дверь постучали.

Не громко.

Один раз.

Ниша отпрянула от окна и схватила подсвечник.

Саяна вскочила.

Эймар сел.

Ирсена поднялась медленно. На этот раз сердце не ударило в горло. Страх уже не был внезапным гостем. Он сел рядом и ждал, как все остальные.

— Кто? — спросила она.

— Амун, — ответил старческий голос. — Если, конечно, у тебя сегодня не слишком много драконов для одного старика.

Ирсена быстро отодвинула засов.

Старый Амун вошел, пригнувшись, хотя был невысоким и дверной косяк ему не угрожал. Он всегда так входил, будто приносил на плечах не возраст, а весь северный ветер. Бывший караванщик, бывший контрабандист, бывший человек с таким количеством «бывших», что в Рахше его давно перестали спрашивать, кем он был на самом деле. Лицо у него было сморщенное, как сушеное яблоко, глаза — светлые и неприятно ясные.

Он посмотрел на детей.

Потом на Ирсену.

Потом на Нишу с подсвечником.

— Хорошо держишь, девка. Только бей не по макушке, а в переносицу. По макушке люди иногда обижаются и продолжают стоять.

Ниша сглотнула и опустила подсвечник.

Амун прошел к столу, сел без приглашения и положил перед Ирсеной маленький сверток.

— Документы. На троих. Тебя теперь зовут Ира Саар, дети — Эм и Сана. Лучше не придумал, времени мало.

— На четверых, — сказала Ниша.

Амун покосился на нее.

— Тебя кто звал в беглянки?

— Я сама.

— Самостоятельность — болезнь молодых. Потом проходит, если выживают.

— Амун, — сказала Ирсена.

Старик вздохнул и достал второй сверток.

— На четверых. Я не дурак, просто надеялся.

Ниша подняла подбородок.

— Спасибо.

— Не благодари. Будешь должна. Я люблю, когда молодые должны: они еще верят, что долги надо возвращать.

Ирсена раскрыла сверток. Бумаги были хорошие. Не идеальные — идеальные вызывали подозрения. В меру потертые, с отметками трех городов, с чужой жизнью, достаточно простой, чтобы в нее поверили на дороге.

— Ты видел его? — спросила она.

— Трудно не увидеть дракона посреди Рахша. Он удачно выбрал способ прибыть незаметно.

— Он не прятался.

— Вот именно. Власть любит делать вид, что открытость — это честность.

Амун снял шапку, потер лысину и посмотрел на окно.

— Его люди встали у западного въезда. Не много. Шестеро. Без гербов, но кони дорогие, сапоги чистые, лица деревянные. Наемники так не стоят. Родовая стража.

— Они подходили к городу?

— Нет. Только один посланник. Тот, что был у тебя.

— Значит, Ровен держит их на расстоянии.

— Или показывает, что может держать.

Ирсена сложила бумаги.

Амун был прав. Ровен не угрожал. Но его неугроза сама была силой. Дракон на дороге, стража у въезда, знак Таргардов на грамоте. Он мог сказать, что не пришел силой, но Рахш уже понял: если между лекаркой Варр и драконьим лордом начнется спор, город станет просто местом, по которому прошел огонь.

— Я могу вывести вас ночью через старые соляные ходы, — сказал Амун. — Дети маленькие, но пройдут. Дракон туда не сунется. Люди — тоже не сразу. Через два дня будете у сухого русла, дальше караван на восток.

Саяна сразу сказала:

— Мы согласны.

Эймар молчал.

Ирсена смотрела на документы.

Побег был правильным решением. Привычным. Проверенным. Беги, пока враг разговаривает. Уходи, пока власть вежлива. Не жди, пока приказ станет цепью.

Шесть лет она именно так и выжила.

Но у склада были люди. Чужак с кольцом. Посланник. Пожар. Черное пламя. Слухи уже ушли. Если она побежит сейчас, то уведет детей без признания, без защиты, без права на собственное происхождение. За ними будут охотиться не только Таргарды, но и все ветви, которым выгодно поставить под сомнение наследников. Их можно будет назвать похищенными. Опасными. Незаконными. Украденными у рода.

Без имени дети останутся добычей.

Ирсена ненавидела это понимание.

Потому что оно пахло замком Таргардов.

— Нет, — сказала она.

Саяна резко повернулась.

— Что?

Амун сощурился.

— Повтори, а то старость иногда дарит милосердную глухоту.

— Мы не уйдем через соляные ходы сегодня.

— Мама! — Саяна вскочила. — Ты же сама сказала, что они придут!

— Они уже пришли.

— Поэтому надо бежать!

— Куда? — Ирсена посмотрела на дочь спокойно, хотя внутри все рвалось. — На восток? Потом еще дальше? Каждый раз менять имена? Каждый раз тушить свечи, если ты рассердишься? Каждый раз просить Эймара молчать, когда он чувствует ложь?

Саяна побледнела.

— Я могу молчать.

— Ты ребенок. Ты не должна всю жизнь прятать руки за спину, потому что взрослые боятся твоего пламени.

— А в замке не будут бояться?

— Будут. Но там страх придется назвать вслух.

Эймар тихо спросил:

— Мы поедем с ним?

Ирсена подошла к сыну и присела рядом.

— Не с ним. Рядом с ним. Это не одно и то же.

Саяна фыркнула:

— Очень похоже.

— Нет. С ним — значит под его властью. Рядом — значит он отвечает за то, что будет дальше. И я тоже.

— Я не хочу в его замок.

— Я тоже.

Эти слова остановили дочь.

Ирсена протянула руку и поправила выбившуюся прядь у ее виска.

— Думаешь, мне хочется снова увидеть стены, где вас унесли от меня? Думаешь, я хочу войти туда и смотреть в лица людей, которые делали вид, что вас не было? Нет. Я хочу взять вас, документы Амуна и уйти так далеко, чтобы даже драконье пламя забыло дорогу. Но тогда они будут писать нашу историю без нас. Скажут, что я украла наследников. Что скрывала вас ради власти. Что ваша кровь сомнительна, потому что вы выросли вне рода. Что вас нужно забрать для проверки. И найдутся те, кто поверит.

Эймар опустил взгляд.

— А если мы поедем?

— Тогда они попробуют сказать это при мне.

Амун хмыкнул.

— И это, конечно, остановит драконий совет.

Ирсена посмотрела на старика.

— Нет. Но заставит их говорить под светом, а не за закрытой дверью.

Он долго изучал ее лицо.

— Ты понимаешь, что возвращаешься в пасть?

— Да.

— И детей ведешь туда же.

— Я веду их туда, где у них отняли имя. Забрать.

Саяна смотрела на нее широко раскрытыми глазами.

— Мы можем забрать имя?

— Да.

— А если не дадут?

Ирсена взяла ее перевязанную ладонь.

— Тогда они узнают, что мы пришли не просить.

В комнате стало тише.

Даже Амун перестал спорить.

За окном снова послышались шаги. Не у двери — дальше, на улице. Рахш ходил кругами вокруг чужой беды, не решаясь подойти слишком близко.

Амун поднялся.

— Тогда тебе нужно не бежать, а торговаться. С такими, как Таргард, без условий нельзя. Они любое молчание считают согласием, любую слабость — порядком вещей.

— Я знаю.

— Нет, девочка. Тогда ты знала как жена. Теперь узнаешь как мать. Это разные войны.

Он подошел к двери, потом обернулся.

— Я останусь поблизости. Если решишь все-таки уйти, три коротких огня в окне. Если не сможешь подать знак — Ниша знает второй путь.

Ниша кивнула.

Ирсена нахмурилась.

— Ты ей сказал?

— Я старый, не мертвый. Девка упрямая, значит, полезет следом. Пусть хоть знает, куда бежать.

Ниша неожиданно обняла старика. Амун застыл, словно его ударили, потом неловко похлопал ее по плечу.

— Все, хватит сырости. В Рахше от нее стены портятся.

Он ушел.

Ирсена закрыла дверь и на мгновение прислонилась лбом к дереву.

Саяна подошла сзади.

— Ты правда не боишься?

Ирсена не стала поворачиваться сразу.

— Боюсь.

— Но ты же…

— Все боятся, Сая. Смелость — это не когда внутри пусто. Это когда внутри страшно, а ты все равно выбираешь, что правильно.

Дочь молчала.

Потом спросила почти шепотом:

— А если я там снова сделаю черное пламя?

Ирсена повернулась и обняла ее.

Саяна сперва стояла жестко, потом уткнулась лицом ей в живот, как совсем маленькая. Эймар подошел сам и прижался сбоку. Ирсена обняла обоих так крепко, будто могла руками удержать стены мира.

— Тогда мы разберемся с черным пламенем, — сказала она. — Вместе.

— А он? — спросил Эймар.

— Ровен?

Сын кивнул.

Ирсена посмотрела в сторону окна.

Снаружи, за занавеской, где-то у колодца стоял человек, с которым у нее были общие дети, одна старая рана и ни одного простого слова.

— Он будет доказывать, что имеет право стоять рядом.

— А если не докажет? — спросила Саяна.

— Значит, будет стоять далеко.

Утро пришло серым.

В Рахше такие рассветы были обычными: солнце поднималось не золотом, а светлой пылью, будто кто-то просеял небо через сито с солью. Ирсена почти не спала. Дети заснули ближе к ночи, оба на одной лавке, хотя дома у каждого была своя узкая кровать. Саяна даже во сне держала Эймара за рукав.

Ниша дремала у двери, с тем самым подсвечником под рукой.

Ирсена встретила рассвет за столом. Перед ней лежала грамота Ровена, документы Амуна, перстень Варр и нож.

Выборы редко выглядят величественно.

Чаще они лежат перед тобой кучей несовместимых вещей.

Когда на улице раздался стук копыт, Ирсена уже была одета.

Не в дорожное платье бедной лекарки. Не в старую одежду беглянки. Она выбрала темное платье из плотной ткани, самое строгое из тех, что у нее были, и застегнула у горла серебряную брошь Варр — тонкую ветвь, окруженную кругом. Не дракон. Не пламя. Корень.

Саяна, увидев брошь, спросила:

— Это наше?

— Мое. А значит, ваше тоже.

Дочь коснулась серебра пальцем.

— Красивое.

— Оно не для красоты.

— А для чего?

— Чтобы помнить, что у нас было имя до Таргардов.

Эймар надел серую куртку и взял книгу о звездах. Не о травах, как ожидала Ирсена. Саяна сунула в карман деревянную лису. Ниша собрала перевязки, сухари, флягу и нож, который обещала спрятать. Судя по тому, как она двигалась, спрятала не один.

К восьмому удару старых часов на площади у лавки остановился посланник.

За ним — двое людей Ровена. Без оружия в руках, но с мечами у пояса. Ирсена вышла первой.

Рахш уже был на улице.

Не весь, но достаточно. Люди стояли у дверей, делая вид, что чинят ставни, вытряхивают половики, несут воду. Староста Меррах стоял у колодца, мрачный и невыспавшийся. Его жена прижимала к груди банку смородины, будто по привычке снова хотела принести Ирсене плату.

Увидев детей, люди зашептались.

Саяна подняла подбородок.

Эймар подошел ближе к матери.

Ровен ждал у края площади.

Сегодня он был без дракона. Или дракон был дальше, за городом. Хорошо. Значит, Ровен все-таки не совсем забыл, что дети испугались бы не величия, а размера когтей.

На нем был темный камзол без родового герба на груди. Но скрыть лорда одеждой было невозможно. Власть держалась не на вышивке. Она была в том, как вокруг него люди невольно оставляли больше места.

Он увидел брошь Варр.

Ирсена заметила.

Что-то мелькнуло в его взгляде — память, стыд, узнавание. В брачную ночь на ней была такая же ветвь, только тоньше. Тогда Ровен сказал, что серебро Варр похоже на зимний след по стеклу. Ирсена почему-то запомнила это. Глупая, ненужная память. Из тех, что выживают даже после предательства.

— Ты пришел рано, — сказала она.

— Ты не спала.

Не вопрос.

Она усмехнулась.

— Еще одна способность драконьего рода? Угадывать очевидное?

— Нет. Просто я тоже не спал.

Саяна тихо буркнула:

— Какая жалость.

Ровен посмотрел на нее. Не строго. Почти растерянно.

— Саяна.

Девочка напряглась.

Ирсена тоже.

Имя в его устах прозвучало неправильно. Слишком новым. Слишком поздним. Слишком желанным, хотя он не имел права хотеть.

— Не называйте меня так, будто знаете, — сказала Саяна.

Ровен принял это без возражения.

— Хорошо.

Она явно ожидала другого и потому разозлилась еще сильнее.

— И не соглашайтесь со всем!

На этот раз у Ниши дрогнули губы.

Ровен не улыбнулся. Умно.

— Я постараюсь не раздражать тебя согласием.

Саяна прищурилась, решая, это насмешка или нет.

Эймар смотрел на Ровена снизу вверх.

— Дракон далеко?

— За городом.

— Почему?

— Я подумал, вам будет спокойнее.

Эймар помолчал.

— Это правда.

Ровен кивнул так серьезно, будто ребенок утвердил важный пункт договора.

— Хорошо.

Ирсена увидела, как несколько женщин у соседнего дома переглянулись. Драконий лорд стоял посреди Рахша и разговаривал с шестилетним мальчиком так, будто тот был не случайным ребенком, а человеком, чье мнение имеет вес. Для слухов этого было достаточно.

Для Ирсены — нет.

— Говорить будем не здесь, — сказала она.

— Где?

— В старом доме совета. Он пустой со вчерашнего пожара, люди туда не сунутся.

Меррах, услышав, нахмурился, но возражать не стал. Старый дом совета был неофициальной пустой конторой рядом с шахтным складом, где прежде считали мешки соли. Стены толстые, два выхода, окна высокие. Ирсена выбрала его ночью.

Ровен окинул место взглядом и, кажется, понял почему.

— Хорошо.

Саяна скривилась.

— Опять.

— Саяна, — тихо сказала Ирсена.

Дочь замолчала, но лицо оставила недовольным.

Они пошли через площадь.

Впереди Ирсена. Рядом дети. Ниша чуть позади. Ровен держался на расстоянии трех шагов. Его люди остались у колодца. Это тоже заметили все.

У старого дома совета пахло гарью. Вчерашний дым въелся в стены, хотя пожар до сюда не дошел. Ирсена открыла дверь своим ключом. Когда-то Меррах дал ей его, потому что в доме хранили запас перевязок для шахтеров. Теперь это пригодилось иначе.

Внутри было пусто: длинный стол, скамьи, полки с учетными табличками, старая печь. Узкие окна пропускали полосы серого света. Ирсена сразу проверила заднюю дверь. Открывается.

Ровен заметил.

— Ты думаешь, я запру вас?

Она повернулась.

— Я думаю, что однажды уже не проверила дверь вовремя.

Он побледнел.

Хорошо.

Пусть.

Дети сели на скамью у стены. Саяна — с краю, чтобы в любой момент вскочить. Эймар — ближе к матери. Ниша осталась у двери и сложила руки так, будто ничего не держала. Ирсена готова была поклясться: нож у нее в рукаве.

Ровен не сел.

Ирсена тоже.

— Говори, — сказала она.

— С чего?

— С могилы.

Он отвел взгляд к окну.

На одно мгновение Ирсена увидела не лорда. Человека, который шесть лет носил в себе неправильно похороненную правду.

Но жалость так и не поднялась. У нее не было места.

— Через два месяца после твоего отъезда Вейра сообщила, что охрана потеряла ваш след у южной дороги. Потом нашли сожженную повозку. Тела были… — он остановился. — Трудно узнать. Рядом вещи. Детская ткань. Гребень.

Ирсена машинально коснулась волос.

Серебряный гребень был дома, в мешке. Значит, Вейра подложила другой. Или похожий. Или Ровен видел то, что хотел увидеть?

— Ты сам ездил?

— Да.

— И поверил?

Он посмотрел на нее.

— Я хотел не верить.

— Это не ответ.

— Поверил.

Саяна тихо сказала:

— Удобно.

Ровен не дернулся.

— Да.

Ирсена ожидала, что он хотя бы здесь попробует защититься. Сказать о пепле, о мертвых, о том, как его обманули. Но он снова не стал. Это раздражало сильнее оправданий.

— Кто опознал тела?

— Лекарь рода.

— Тот самый?

— Да.

Ирсена усмехнулась.

— Какая неожиданность.

Лицо Ровена стало жестким.

— Он умер через год.

— Сам?

— Падение с башенной лестницы.

— Удобный у вас замок. Все, кто знает правду, падают, исчезают или подписывают отречение.

Он сжал пальцы.

— Я не прошу тебя сделать вид, что моя вина меньше.

— А чего ты просишь?

— Возможности исправить то, что еще можно.

Ирсена шагнула к столу и положила на него грамоту.

— Тогда начнем с этого. Кто написал приказ?

— Канцелярия совета.

— Почему под ним твой знак?

— Потому что я разрешил разослать родовые требования после слуха о черно-золотом пламени.

Саяна напряглась.

Ровен посмотрел на нее и сказал:

— Я не знал, что речь о вас. Слух пришел без имен. Ребенок в Рахше. Пламя смешанной крови. Совет решил, что это может быть незаконная ветвь Таргардов.

— И ты решил забрать ее? — спросила Ирсена.

— Я решил найти ребенка раньше тех, кто захотел бы убить или использовать.

— А формулировку «явиться вместе с детьми» тоже выбрал из заботы?

— Нет. Это выбрал совет.

— А ты подписал.

— Да.

Снова это «да».

Тяжелое, голое, без защиты.

Ирсена уперлась ладонями в край стола.

— Ты понимаешь, что для них это не дети?

— Теперь понимаю.

— Нет, Ровен. Не теперь. Ты должен был понять тогда. В ночь, когда они родились. Когда у меня их забрали. Когда Вейра поставила передо мной бумагу, написанную заранее.

Он медленно поднял голову.

— Заранее?

Ирсена застыла.

— Ты не знал?

— Я знал, что совет готовил меры на случай нестабильной крови. Я не знал, что документ отречения был составлен до родов.

Тишина.

Эймар вдруг втянул воздух и крепче прижал книгу к груди.

— Это правда, — сказал он.

Ирсена закрыла глаза.

Она не хотела этого подтверждения. Не сейчас. Потому что каждая новая правда делала картину сложнее, а ей хотелось простой ненависти. Простая ненависть держит лучше, чем треснувшая.

— Не знал, — повторила она. — Но позволил.

Ровен посмотрел на Эймара.

— Да.

Мальчик выдержал его взгляд.

— Почему?

Вот он, вопрос, который взрослые прячут под законами, долгами, обстоятельствами, гербами и словами «так было нужно».

Почему.

Ровен не ответил сразу.

Ирсена могла бы прервать. Не прервала.

— Потому что я был воспитан верить, что род всегда видит дальше одного человека, — сказал он наконец. — Потому что пламя Таргардов угасало, а совет твердил, что любая ошибка разрушит северные земли. Потому что Вейра знала, куда давить: долг, страх, кровь, власть. Потому что я думал, что если удержу род, потом смогу исправить личное.

Саяна фыркнула:

— А потом мы умерли.

Он закрыл глаза.

— Да.

— А мама нет.

— Я вижу.

— Поздно.

— Да.

Саяна встала.

— Хватит соглашаться!

Ее голос сорвался, и на кончиках пальцев вспыхнули черно-золотые искры.

Ниша дернулась к ней, но Ирсена подняла руку: не трогать.

Ровен не отступил.

Саяна смотрела на него с такой яростью, что Ирсена вдруг увидела не дочь, а себя в ту ночь, когда держала младенцев в повозке и не позволяла себе оглянуться.

— Ты должен был прийти раньше! — выкрикнула Саяна. — Не когда мы загорелись! Не когда тебе сказали! Раньше!

Ровен стоял перед ней неподвижно.

— Должен.

— Ты должен был знать!

— Да.

— Ты должен был… — она задохнулась от злости, не находя слова.

Эймар тихо сказал:

— Выбрать.

Саяна резко кивнула.

— Да! Выбрать!

Искры на ее пальцах стали ярче.

Ровен медленно опустился на одно колено. Не резко, не театрально. Просто сделал себя ниже, чтобы не нависать над ней.

— Я не выбрал вас тогда, — сказал он. — Это правда.

Саяна замерла.

— И сейчас ты не обязан мне верить, — продолжил он. — Ни сегодня. Ни завтра. Никогда, если не захочешь. Но если ты позволишь, я буду выбирать иначе каждый день, пока ты сама не решишь, достаточно ли этого.

Детское лицо Саяны дрогнуло.

Не смягчилось. Нет.

Просто злость впервые не нашла, за что зацепиться.

— Красиво говоришь, — сказала она с подозрением.

— Плохо. Я обычно приказываю.

Ниша кашлянула.

Ирсена на миг прикусила губу, чтобы не выдать странное, совершенно неуместное желание улыбнуться. От усталости, наверное. Или от того, что Ровен Таргард, гроза северных советов, сидел на одном колене перед шестилетней девочкой и честно признавал, что не умеет разговаривать.

Саяна тоже не знала, что делать с этим ответом.

— Мама все равно главная, — сказала она.

— Я понял.

— Нет, ты услышал, — тут же поправила она материнскими словами.

Ровен посмотрел на Ирсену.

В его глазах впервые за утро появилось что-то почти теплое. Больное. Осторожное.

— Тогда буду учиться понимать.

Ирсена отвернулась к столу.

Не потому, что это ее тронуло.

Просто свет из окна ударил в глаза.

— Условия, — сказала она.

Ровен поднялся.

— Говори.

— Первое. До официального признания крови дети остаются при мне. Всегда. Ни одного закрытого обряда без моего присутствия. Ни одного лекаря, которого я не увижу первой. Ни одной комнаты, где дверь запирается снаружи.

— Согласен.

— Второе. В замок мы едем не как задержанные и не как вызванные на суд. Ты публично объявишь, что берешь нас под личную защиту до заседания совета.

— Согласен.

— Третье. Никто не называет их бастардами, незаконными, сомнительными, неподтвержденными или возможными наследниками. При них — точно. При мне — если хочет лишиться языка хотя бы в переносном смысле.

Ровен кивнул.

— Я издам приказ.

— Нет. Ты скажешь это вслух перед своими людьми, перед посланником и перед старостой Рахша. Чтобы слух пошел правильной дорогой.

— Хорошо.

— Четвертое. Я не возвращаюсь как твоя жена.

Пауза.

Очень короткая.

Но Ирсена ее услышала.

Саяна — тоже, судя по тому, как прищурилась.

Ровен сказал:

— Я не имею права требовать этого.

— Ты вообще не имеешь права требовать от меня ничего личного.

— Знаю.

— Не знаешь. Но запомнишь.

— Запомню.

— Пятое. Если совет попробует забрать хотя бы одного ребенка, мы уходим. И ты не останавливаешь нас.

Ровен стал совсем неподвижным.

Вот оно.

Первые четыре условия были тяжелыми, но возможными. Пятое било в самую суть: признать право Ирсены уйти с наследниками, если Таргарды повторят старое.

— Если совет попробует забрать детей, — сказал он медленно, — я остановлю совет.

— А если не сможешь?

— Смогу.

Ирсена усмехнулась холодно.

— В прошлый раз ты тоже был лордом Таргардом.

Это было жестоко.

И нужно.

Ровен принял и это.

— Если я не смогу, — произнес он, и каждое слово, кажется, давалось ему с усилием, — я не остановлю тебя.

Эймар поднял глаза.

— Правда.

Ирсена посмотрела на сына.

Потом на Ровена.

— Хорошо.

— У меня тоже есть условие, — сказал Ровен.

Саяна сразу вспыхнула:

— Вот!

Ирсена подняла ладонь.

— Говори.

— По дороге вы не уходите без предупреждения.

— Это приказ?

— Просьба.

Слово легло в комнату непривычно.

Ровен и сам, кажется, почувствовал, как оно звучит в его устах. Неуверенно. Слишком просто для человека, привыкшего к власти. Но он не забрал его обратно.

— Если ты решишь уйти, — сказал он, — скажи мне. Я не прошу объяснять. Только скажи. Иначе я не буду знать, защищать вас или искать.

Ирсена смотрела на него.

В просьбе была ловушка? Возможно.

В просьбе была правда? Тоже возможно.

Самое неприятное в Ровене сегодняшнем было то, что он не давал ей удобного чудовища. Чудовище можно ненавидеть без сомнений. А перед ней стоял человек, виноватый, сильный, опоздавший, но не пустой.

— Я не обещаю доверять, — сказала она.

— Я не прошу доверия.

— Тогда что?

— Предупреждения.

Она подумала.

— Хорошо.

Саяна возмущенно уставилась на нее.

— Мама!

— Я сказала «предупреждения», не «разрешения».

Дочь подумала и чуть успокоилась.

Ровен повернулся к Эймару.

— А ты? У тебя есть условие?

Мальчик растерялся.

Ирсена тоже.

Никто в мире Таргардов, насколько она помнила, не спрашивал детей об условиях.

Эймар опустил взгляд на книгу, провел пальцем по потертому углу.

— Не кричать на Саяну, когда она горит.

Саяна резко покраснела.

— Я не горю!

— Горишь, когда злишься.

— Сам ты молчишь, когда страшно!

— Да, — тихо сказал Эймар.

Дочь осеклась.

Ровен смотрел на них так, будто каждое их слово впивалось в него отдельно.

— Не кричать, — повторил он. — Обещаю.

Эймар кивнул.

— И не говорить, что мама виновата.

Ровен ответил не сразу.

— Не буду.

— Даже если другие скажут?

— Особенно тогда.

Мальчик еще немного смотрел на него, потом спрятался за книгой, будто разговор закончился.

Саяна скрестила руки.

— А мое условие: если в замке будет кто-то вроде той женщины…

— Вейры, — сказала Ирсена.

— Если Вейра подойдет к нам ближе чем на два шага, я могу сказать ей, что она пахнет железом.

Ровен вдруг очень медленно повернул голову к Ирсене.

— Что?

Ирсена поняла: Саяна повторила вчерашнее не случайно.

— Она почувствовала ложь Вейры, — сказала Ирсена. — Еще до встречи.

Лицо Ровена изменилось. Не сильно, но достаточно. Власть ушла, осталась тревога.

— Вейра не в замке.

— Где она?

— В северной крепости. После слуха о пламени я отправил ее туда проверить старые ветви.

Ирсена рассмеялась.

Тихо.

Без веселья.

— То есть человек, который уже однажды похоронил меня на бумаге и, возможно, не только на бумаге, сейчас проверяет сведения о возможной новой ветви?

Ровен выругался сквозь зубы.

Саяна заинтересованно подняла брови.

— Так можно говорить?

— Нет, — автоматически сказала Ирсена.

Ровен уже двигался к двери.

— Я отправлю гонца.

— Поздно, — сказал Эймар.

Все обернулись.

Мальчик сидел очень прямо. Глаза снова посветлели вокруг зрачка.

— Она уже знает.

Ирсена почувствовала, как в комнате стало холоднее.

Ровен подошел к сыну медленно.

— Что ты чувствуешь?

Эймар сжал книгу.

— Не ее. Бумагу. Много слов. Черная печать. Люди едут.

— Сюда? — спросила Ирсена.

Он покачал головой.

— Не знаю. К дороге. Там, где камни красные.

Ровен резко выпрямился.

— Красный перевал.

— Сколько туда? — спросила Ирсена.

— Если выступить сегодня, к вечеру будем у нижнего тракта. Завтра к полудню — перевал.

— А люди Вейры?

— Если они вышли из северной крепости вчера, встретят нас там.

Саяна спрыгнула со скамьи.

— Значит, не поедем!

Ровен посмотрел на Ирсену.

— Есть другой путь. Дольше на два дня. Через старые охотничьи земли.

— Опаснее?

— Да.

— Для кого?

Он понял вопрос.

— Для всех. Но для вас меньше, чем встреча с людьми Вейры на перевале.

Ирсена подошла к окну.

На улице Рахш снова притворялся обычным. Староста разговаривал с двумя шахтерами. Женщина несла воду. Кто-то правил колесо у телеги. Но все двигались настороженно, будто город стал кожей, чувствующей чужое прикосновение.

Она могла еще отказаться.

Могла взять документы Амуна и уйти.

Могла сказать Ровену: разбирайся с Вейрой сам, а я снова исчезну.

Но Вейра уже знала. Совет скоро узнает. Другие ветви узнают следом. Исчезновение больше не вернет детям безопасность. Только отложит охоту.

— Мы едем сегодня, — сказала Ирсена.

Саяна открыла рот.

— Но…

— Не в замок. Пока не в замок. По охотничьей дороге. Ровен даст публичное слово здесь, в Рахше, потом поведет нас так, чтобы обойти людей Вейры. Если на пути будет хоть одна закрытая повозка, хоть один лекарь рода или хоть один намек на разделение детей — мы уходим.

Ровен кивнул.

— Согласен.

Саяна смотрела на мать так, будто та предала все их вчерашние страхи.

Ирсена подошла к ней и присела.

— Ты думаешь, я веду тебя к ним.

Дочь молчала.

— Я веду тебя за твоим именем, Сая. За твоим и Эймара. Не потому что оно нужно вам для гордости. А потому что без него они смогут каждый раз придумывать, кто вы. Опасные. Незаконные. Украденные. Ошибка. Я хочу, чтобы когда-нибудь ты вошла в любой зал и никто не посмел решить за тебя, как тебя называть.

Саяна моргнула.

Один раз.

Потом спросила:

— А если мне не понравится их имя?

— Тогда выберешь, как носить свое.

Эймар тихо сказал:

— С именем легче быть настоящим.

Ирсена посмотрела на сына.

Он иногда говорил такие вещи, что у нее болело сердце.

Саяна подошла к нему и взяла за руку.

— Ладно. Но если они будут плохо говорить о маме, я…

— Голосом, — напомнила Ирсена.

Дочь вздохнула.

— Я голосом скажу, что они гнилые.

— Лучше подберем другое слово.

— Потом.

На этот раз Ровен все-таки почти улыбнулся.

Почти.

Ирсена заметила и отвернулась.

Пусть не привыкает.

Через час Рахш собрался на площади.

Не по приказу. Из любопытства, страха, благодарности и той странной жадности, с какой люди смотрят на чужую судьбу, если она слишком велика для их улиц.

Ровен стоял у колодца. Его люди — позади, без шлемов, с открытыми руками. Дракон оставался за городом, но его тень время от времени проходила по дальним соляным стенам, когда он двигал крыльями.

Ирсена вышла с детьми.

Не встала рядом с Ровеном.

Встала напротив.

Пусть все видят: он не привез ее, не вывел, не держит.

Он пришел к ней.

Староста Меррах кашлянул.

— Лорд Таргард желает говорить.

Ровен посмотрел не на старосту.

На Ирсену.

Она едва заметно кивнула.

Только тогда он повернулся к людям.

— Вчера в Рахше дети Ирсены Варр спасли жизни ваших людей, — сказал он.

Толпа зашевелилась.

Не «мои дети».

Не «наследники».

Пока — дети Ирсены Варр.

Ирсена поняла, что он услышал больше, чем она думала.

— За это им должны не страх и не слухи, а благодарность, — продолжил Ровен. — С этого дня Ирсена Варр, ее сын Эймар и дочь Саяна находятся под моей личной защитой до открытого решения родового совета. Никто не имеет права называть детей незаконными, неподтвержденными или требовать их крови вне присутствия матери. Кто нарушит это слово, ответит передо мной.

Молчание было долгим.

Потом старуха Меррах, та самая, которая принесла смородину, вдруг вышла вперед. В руках у нее была банка.

Она подошла к Ирсене и протянула ее, как вчера собиралась.

— За мужа, — сказала она хрипло. — И за Ринна. Он бы сгорел.

Ирсена взяла банку.

— Спасибо.

Старуха посмотрела на Саяну.

— Страшное у тебя пламя, девочка.

Саяна напряглась.

Но Меррах вдруг поклонилась ей. Не низко. По-рахшски — коротко, с достоинством.

— Но вчера оно было добрее наших рук.

Саяна растерялась так сильно, что не нашла колкости.

Эймар спрятал улыбку в воротник.

Потом к ним подошел кузнец с Ринном. Мальчик был бледный, с перевязанной рукой и опущенными глазами.

— Я не говорил, что девчонки не умеют лазить, — пробормотал он.

Саяна прищурилась.

— Говорил.

— Ну… теперь не говорю.

— Правильно.

Кузнец положил тяжелую ладонь сыну на плечо и посмотрел на Ирсену.

— Если понадобится железо в дорогу, скажи.

Это было больше, чем подарок.

Рахш не любил выбирать стороны. Но иногда все же выбирал.

Ирсена кивнула.

— Спасибо.

Она не стала говорить «мы вернемся». Нельзя обещать то, чего не держишь в руках.

Сборы заняли меньше часа.

Дом оказался слишком легко закрыть. Шесть лет жизни уложились в мешки, запахи, незаконченные мази, царапины на столе, детские отметки роста на дверном косяке. Саяна долго стояла перед этими отметками, потом достала нож Ниши и вырезала маленькую щепку с последней чертой.

— На память, — сказала она вызывающе.

Ирсена не стала ругать.

Эймар взял книгу о звездах и сушеный соляной цветок, который нашел прошлой весной. Ниша оставила на столе записку для тех, кто придет за мазями: «Не трогать синюю банку, если не хотите чесаться три дня».

Амун ждал у задней стены.

— Значит, в пасть, — сказал он.

— В пасть, — ответила Ирсена.

— Люблю упрямых. С ними хлопот больше, зато скуки меньше.

Он сунул ей маленький кожаный мешочек.

— Пыль слепца. Бросать в лицо. Работает и на драконьих лордов, если попадешь в глаза.

Ровен, стоявший в нескольких шагах, явно услышал.

— Полезная вещь, — сказал он.

Амун смерил его взглядом.

— Тебе не давал.

— Я понял.

— Смотри, какой понятливый. Поздно, но хоть что-то.

Ирсена кашлянула.

— Амун.

— Все, молчу. Старикам вообще нельзя говорить правду, сразу портят торжественность.

Он обнял Нишу коротко, почти сердито. Детям дал по сушеной ягоде в сахаре. Саяна свою спрятала. Эймар сразу разломил пополам и половину отдал сестре. Та взяла, будто делала ему одолжение.

Когда они вышли к западной дороге, дракон поднял голову.

Саяна остановилась.

Даже она.

Дракон Ровена был огромен не так, как огромен дом или скала. В нем была живая древность. Темная чешуя отливала глухим серебром, вдоль шеи шли костяные гребни, глаза горели глубоким янтарем. Он смотрел на детей не как зверь на добычу. Скорее как старый огонь на новые искры.

Эймар шагнул ближе к матери.

— Он злой?

Ровен остановился рядом, но не слишком близко.

— Нет. Его зовут Аркант. Он старше многих башен Таргарда и не любит шумных людей.

Саяна настороженно сказала:

— Я тоже.

— Значит, у вас уже есть что-то общее.

Она покосилась на Ровена.

— Не думайте, что это смешно.

— Я не уверен. Я редко шучу.

— Видно.

Ирсена отвернулась, чтобы проверить ремни на дорожной повозке. Совершенно не потому, что снова захотела улыбнуться.

Дети ехали не на драконе.

Это было первым требованием Ирсены. Никаких полетов. Никакого величия. Никакого ощущения, что их вырывают из земли. Ровен согласился сразу и выделил закрытую, но не запирающуюся повозку с мягкими лавками и открывающимися окнами. Сам он ехал верхом рядом. Дракон двигался далеко впереди, иногда взлетая, иногда исчезая за соляными холмами.

Рахш провожал их молча.

У ворот старуха Меррах перекрестила воздух по-местному, двумя пальцами к земле. Кузнец поднял молот. Амун стоял чуть дальше, как всегда, делая вид, что ему все равно.

Ирсена смотрела на город до тех пор, пока белые стены не начали сливаться с дорогой.

Шесть лет.

Здесь дети сказали первые слова. Здесь Саяна впервые упала с крыши сарая и заявила, что земля напала первая. Здесь Эймар нашел раненую птицу и три дня молчал, когда она умерла. Здесь Ирсена научилась просыпаться без мысли о замке.

Теперь все это оставалось позади.

Саяна сидела напротив, прижимая к себе деревянную лису.

— Мы вернемся?

Ирсена не стала лгать.

— Не знаю.

Дочь кивнула, будто ожидала именно такого ответа.

Эймар смотрел в окно.

— Он едет не близко и не далеко.

— Кто?

— Ровен.

Имя отца он произнес осторожно, как новое слово на чужом языке.

Ирсена тоже посмотрела.

Ровен действительно держался на расстоянии: достаточно близко, чтобы защитить, достаточно далеко, чтобы не давить. Умный выбор. Или чья-то подсказка. Возможно, его собственная совесть наконец научилась делать хоть что-то вовремя.

— Он нас слышит? — спросила Саяна.

— Нет.

— Жаль.

— Что ты хотела сказать?

— Что у него волосы как у зимней козы.

Ниша поперхнулась водой.

Ирсена закрыла глаза.

— Саяна.

— Что? Я же не ему сказала.

Эймар тихо заметил:

— Козы не бывают такими белыми.

— Значит, как у привидения.

— Привидения прозрачные.

— Тогда как у старого снега.

— Это грустно.

— Он и есть грустный.

Ирсена открыла глаза и неожиданно увидела в окне отражение Ровена. Едва заметное, дрожащее на стекле. Он ехал рядом, лицо неподвижное, взгляд вперед. Грустный? Нет. Ровен был не грустным. Грусть слишком мягкое слово.

Он был человеком, который нашел живыми тех, кого считал мертвыми, и понял, что это не возвращает ему права на радость.

Дорога к охотничьим землям уходила на северо-запад.

К полудню соль под колесами сменилась жесткой серой землей, потом низким кустарником. Рахш исчез окончательно. Ветер стал холоднее. Небо потемнело по краям, обещая дождь.

На первой остановке Ровен подошел к повозке только после того, как Ирсена сама вышла.

— Дальше тракт раздваивается, — сказал он. — Мои люди пойдут открытой дорогой, чтобы создать след к перевалу. Мы свернем в охотничьи земли.

— Сколько людей с нами?

— Я. Двое стражей. Возница. Посланник.

— Дракон?

— Сверху, но далеко.

— Хорошо.

Он посмотрел на детей, которые сидели на траве рядом с Нишей. Саяна пыталась сделать вид, что не следит за ним. Эймар следил открыто.

— Они устали?

— Конечно.

— Нужно остановиться дольше?

— Нужно добраться до места, где нас не встретят люди Вейры.

Ровен кивнул.

Ирсена вдруг спросила:

— Что она тебе сказала обо мне? После «смерти».

Он посмотрел на нее.

— Что ты была слабее, чем казалась. Что дорога добила то, что роды почти разрушили.

Ирсена усмехнулась.

— Удобная эпитафия.

— Я запретил произносить твое имя в таком тоне.

— Какая щедрость.

Он принял и это.

— Да. Поздняя и бесполезная.

Ирсена сжала пальцы на краю плаща.

— Почему ты не женился снова?

Вопрос вышел неожиданно даже для нее.

Ровен молчал слишком долго.

— Сначала был траур.

— По женщине, которую ты позволил выгнать?

— Да.

Горько.

Честно.

— Потом совет требовал нового брака. Вейра особенно. Я отказывался.

— Из любви к моей памяти?

Она хотела, чтобы это прозвучало ядовито.

Так и прозвучало.

Ровен посмотрел на нее прямо.

— Из стыда перед ней.

Ирсена отвела взгляд первой.

Ненависть снова дала трещину — маленькую, злую, ненужную.

— Стыд не спасает мертвых, — сказала она.

— Я знаю.

— И живых тоже.

— Поэтому я здесь.

Она резко посмотрела на него.

— Ты здесь потому, что дети проявили силу.

— Да.

Вот за это его можно было ненавидеть снова.

Спасибо.

— Я приехал из-за слуха о силе, — сказал Ровен. — Но остался не из-за нее.

— Какая разница детям, почему ты остался, если приехал все равно за пламенем?

— Никакой, пока я не докажу обратное.

Ирсена устало закрыла глаза.

— Ты научился слишком правильно отвечать.

— Нет. Просто впервые не пытаюсь победить в разговоре.

Она посмотрела на него внимательнее.

Перед ней был Ровен и не Ровен. Тот, прежний, тоже говорил мало, держался прямо, не бросал слов на ветер. Но в нем всегда был холодный центр власти. Уверенность, что в конце любого спора мир все равно подчинится более сильному решению.

Сейчас эта уверенность треснула.

Не исчезла.

Но треснула.

— Мама! — позвала Саяна.

Ирсена сразу обернулась.

Дочь стояла на краю дороги и смотрела в сторону низкого холма. Эймар рядом с ней был белее полотна.

— Что?

Мальчик поднял руку и указал вперед.

— Там ложь.

Ровен за секунду оказался рядом с Ирсеной.

— Где?

— За камнями. Люди.

Стражи потянулись к мечам.

Ирсена подошла к детям.

— Сколько?

Эймар зажмурился.

— Трое. Нет. Четверо. Один говорит, что они охотники. Это неправда.

Ровен резко махнул рукой стражам.

Те разошлись в стороны бесшумно и быстро.

Саяна прошептала:

— Это Вейра?

Эймар покачал головой.

— Не она. Но пахнет ее железом.

Ирсена почувствовала, как по спине прошел холод.

Ровен услышал.

Его лицо стало тем самым, которое, наверное, видели враги Таргардов перед тем, как начинали жалеть о своих решениях.

— В повозку, — сказал он.

Саяна открыла рот.

— Сейчас, — добавила Ирсена.

Дети подчинились.

Ирсена вошла следом, но дверь не закрыла. Через щель она видела дорогу, серые камни, кустарник и Ровена, который стоял спиной к повозке.

Спокойно.

Слишком спокойно.

Из-за холма вышли четверо.

В дорожной одежде, с луками, без видимых гербов. Охотники, если смотреть быстро. Убийцы, если смотреть глазами женщины, которую однажды уже пытались похоронить чужой рукой.

Первый поднял ладонь.

— Мир дороге, лорд Таргард.

Ровен не ответил приветствием.

— Кто послал вас?

Мужчина улыбнулся.

— Мы простые охотники.

Саяна, прижавшись к окну, прошипела:

— Врет.

Ровен не повернул головы.

Но услышал.

— Простые охотники не знают моего имени до того, как я назову его.

Улыбка мужчины стала тоньше.

— Ваша внешность известна на севере.

— Последний раз спрашиваю. Кто послал вас?

Один из «охотников» слишком быстро перевел взгляд на повозку.

Ошибка.

Ровен сделал шаг.

Не к ним.

Чуть в сторону, закрывая линию выстрела.

— На колени, — сказал он.

Тихо.

Ирсена не слышала в его голосе крика. Только приказ, которому в замке, наверное, подчинялись прежде, чем понимали.

Охотник усмехнулся.

— Нас четверо.

— Я заметил.

— И вы без дракона.

Ровен впервые улыбнулся.

Не тепло.

Страшно.

— Это не преимущество, на которое стоит надеяться.

Дальше все произошло быстро.

Слишком быстро для обычных людей.

Один поднял лук. Страж Ровена ударил сбоку. Второй метнул нож — не в Ровена, в колесо повозки. Ровен перехватил его почти не глядя, развернулся и рукоятью своего кинжала ударил нападавшего в горло. Тот рухнул, хватая воздух.

Третий бросился к дверце.

Ирсена уже держала пыль слепца.

Но Саяна оказалась быстрее.

Она распахнула дверь и закричала:

— Не трогай!

Голос.

Не пламя.

Просто голос.

Но вокруг ее ладоней вспыхнула черная кайма.

Нападавший замер на полушаге.

Достаточно.

Ниша ударила его подсвечником в переносицу.

Очень точно.

Амун бы гордился.

Мужчина упал с коротким хрипом.

— Я же сказала, голосом! — возмутилась Саяна, глядя на свои руки.

— Ты почти справилась, — сказала Ирсена и вытащила ее обратно в повозку.

Эймар сидел в углу, зажав уши ладонями.

Ирсена тут же опустилась к нему.

— Я здесь.

— Он целился не в колесо, — прошептал мальчик.

— Что?

— В сумку. Там бумага. Они хотели грамоту.

Ирсена резко обернулась.

Ровен уже стоял над одним из нападавших, прижимая его к земле сапогом.

— Кто послал?

Мужчина плевался кровью и молчал.

Ровен наклонился.

— Если ты думаешь, что я буду спрашивать долго, ты плохо знаешь Таргардов.

— Ровен, — сказала Ирсена из повозки.

Он замер.

Не от ее тона.

От того, что дети слышали.

И медленно выпрямился.

— Уведите его за холм, — приказал он стражам.

— Нет, — сказала Ирсена.

Он повернулся.

— Ирсена.

— Здесь. Без крови. Без криков. Или ты уже забыл первое условие моего сына?

Ровен посмотрел на Эймара.

Мальчик все еще закрывал уши.

Лицо Ровена изменилось.

— Связать, — сказал он стражам. — Рты не затыкать. Обыскать.

Один из стражей быстро прошелся по карманам нападавших. У третьего нашли тонкую металлическую трубку с восковой пробкой. У четвертого — обрывок черной ленты с серебряной нитью.

Ровен взял ленту.

Ирсена вышла из повозки, оставив детей с Нишей.

— Что это?

— Знак людей Вейры. Не официальный. Внутренний.

— Значит, она не на северной крепости.

— Или действует оттуда.

— И знала о дороге.

Ровен смотрел на ленту.

— Эту дорогу знал только я и мои ближние.

— И совет?

— Нет.

Ирсена поняла одновременно с ним.

Если Вейра узнала путь, значит, у Ровена рядом есть человек, который до сих пор служит не ему.

Саяна высунулась из повозки.

— Я говорила, у нее ложь пахнет железом.

Ровен медленно сжал ленту в кулаке.

— Теперь я тоже чувствую.

Ирсена посмотрела на него.

— Это не чувство. Это последствия.

Он кивнул.

— Да.

На дороге лежали связанные люди. Стражи проверяли кусты. Дракон где-то высоко в небе издал низкий звук, от которого лошади забеспокоились.

Эймар вышел из повозки сам.

Бледный, но уже не прячущийся.

Он подошел к Ровену и посмотрел на сжатый кулак.

— Она хочет не нас убить.

— Что? — Ирсена резко повернулась.

Мальчик поднял глаза на мать.

— Не сразу. Сначала бумагу. Потом имя. Если нет бумаги, нас опять нет.

Ирсена медленно обернулась к Ровену.

Он тоже понял.

Грамота о защите. Его публичное слово. Любой документ, где дети названы Эймаром и Саяной, детьми Ирсены Варр под защитой Таргарда. Пока есть такие свидетельства, Вейре сложнее объявить их украденными или подложными.

Без документов останутся только слухи о черном пламени и женщина, которую уже однажды «похоронили».

— Она хочет стереть их снова, — сказала Ирсена.

Голос прозвучал спокойно.

Слишком спокойно.

Ровен посмотрел на нее.

— Не сможет.

— Это не обещание, которое ты можешь дать один.

— Тогда дай его со мной.

Она хотела ответить резко.

Не успела.

Саяна вышла из повозки и встала рядом с братом. Маленькая, злой огонек, с перевязанной рукой и деревянной лисой в кармане.

— Нас не сотрут, — сказала она.

Эймар кивнул.

— Мы уже есть.

Ирсена вдруг почувствовала, как внутри что-то переворачивается.

Все эти годы она защищала детей, пряча их. Сегодня они впервые сами сказали миру, что существуют.

И мир сразу попытался забрать у них доказательство.

Ровен развернулся к стражам.

— Меняем путь. Не к охотничьим землям. К старой дозорной башне Варр.

Ирсена застыла.

— Что ты сказал?

Он повернулся к ней.

— Башня твоего рода еще стоит. Она вне прямой власти совета Таргардов. Если доберемся туда, сможем отправить в замок открытый вызов с печатью Варр и моей печатью. Тогда совет не сможет сделать вид, что ты явилась по приказу. Ты придешь как Ирсена Варр, мать детей, требующая признания.

— Ты знал, где башня Варр?

— Да.

— И молчал?

Он встретил ее взгляд.

— Я думал, она для тебя только боль.

Ирсена рассмеялась коротко.

— Все, что связано со мной, в вашем доме считали болью или пользой. Никому не приходило в голову, что это может быть моим.

Ровен опустил голову.

— Тогда заберем твое сначала.

Она смотрела на него долго.

Слишком долго.

Потом сказала:

— Не «заберем». Я заберу.

Он кивнул.

— Ты заберешь.

Саяна тихо спросила:

— У нас есть башня?

Ирсена повернулась к детям.

Башня Варр.

Она не видела ее с девятнадцати лет. Старая, почти пустая, на ветреном выступе над мертвым лесом. После брака с Ровеном ей сказали, что башня не имеет значения: род Варр слаб, земля бедна, стены стары. Таргарды дали ей больше.

Ложь.

Таргарды взяли больше.

— Есть, — сказала Ирсена.

Эймар осторожно спросил:

— Там наше имя?

Ирсена посмотрела на Ровена, потом на черную ленту в его кулаке, потом на дорогу, которая больше не вела просто в замок.

— Там начнем его возвращать.

Над холмами снова крикнул дракон.

На этот раз звук был ближе.

Ровен поднял голову.

— Нужно ехать. Если это была первая группа, вторая может быть впереди.

Ирсена кивнула.

Но прежде чем сесть в повозку, подошла к связанному нападавшему, у которого нашли черную ленту. Тот смотрел на нее снизу вверх с ненавистью и страхом.

— Передашь своей хозяйке, если доживешь до встречи, — сказала она. — В прошлый раз она стерла меня ночью. В этот раз пусть попробует при свете.

Мужчина сглотнул.

Ирсена выпрямилась.

Ровен стоял рядом и молчал.

Правильно.

Иногда лучший поступок мужчины, который слишком долго говорил от имени рода, — наконец дать женщине произнести собственную угрозу самой.

Повозка тронулась к северу.

Не к замку Таргардов.

Пока нет.

К старой башне Варр, где ветер, если верить памяти, бил в стены так, будто пытался разбудить мертвых.

Ирсена сидела между детьми и смотрела вперед.

Рахш остался позади.

Таргард ждал впереди.

А где-то между ними, на забытой земле ее рода, должно было впервые прозвучать то, что шесть лет запрещали даже шепотом:

Эймар и Саяна не дети без имени.

Они дети Ирсены Варр.

И теперь их придется признать миру, который слишком долго делал вид, что матерей можно вычеркивать из родословных.