К утру Сэт стал знаменит — тем особым, выворачивающим наизнанку способом, какого он боялся всю жизнь. Он понял это, едва вышел в коридор. Разговоры запинались, и по коридорам, обгоняя его, бежал шепоток, обрастая по дороге подробностями, которых в самом бою и в помине не было. К завтраку выяснилось, что приютский будто бы продержался против Наоке десять минут, а к первому занятию — что он же едва не достал её, и кое-кто уже божился, будто видел, как у него по кулакам бежал настоящий огонь.

Последнее было ближе всего к правде, и именно оно нравилось Сэту меньше всего.

— Да расслабься ты, — Токей шагал рядом, и к нему вернулся обычный цвет лица, а с ним и неистребимая лёгкость. Вчера он висел на Сэте серой тряпкой, а сегодня уже хрустел на ходу яблоком, утащенным из столовой. — Слава штука полезная. Полдня всего прошло, а тебя уже знает весь курс, иные клановые за такое полжизни бьются.

— Я не хочу, чтоб меня знали, — буркнул Сэт, втягивая голову в плечи под очередным взглядом. — Я хочу, чтоб меня не трогали.

— Это, приятель, теперь две разные просьбы, и обе уже не к нам. — Токей беззлобно хмыкнул и откусил ещё. — Привыкай. Зато смотри, какая прелесть — половина из тех, кто на тебя пялится, гадает, не прячешь ли ты под этой кислой рожей что-то такое, а вторая половина злится, что вообще приходится гадать. И то и другое куда лучше, чем когда тебя просто не существует. Уж поверь тому, кого всю жизнь не существовало рядом со звёздами арены школы резервации.

Сэт промолчал. Возразить было нечего, да и не хотелось. В том, как Токей умел вывернуть любую дрянь приятной стороной, было что-то надёжное, к чему Сэт за неполную неделю успел незаметно притерпеться.

У поворота к учебным дворам их нагнал мелкий первогодок из бесклановых и, заливаясь краской, выпалил, что видел запись боя и что это было «по-настоящему здорово». Сэт не нашёлся, что сказать, буркнул что-то невнятное, а мальчишка, сияя, унёсся прочь, и Токей расхохотался ему вслед.

— Вот, полюбуйся. У тебя уже завелись поклонники. Через месяц будут клянчить автограф на накладках.

Сэт скривился — и тут же, к собственной досаде, отметил, что неуклюжее, бестолковое восхищение мальчишки царапнуло его совсем не так, как улюлюканье трибун, не противно, почти тепло. На себя за это он рассердился отдельно.

* * *

Эволюцию преподавали не в классе, а под открытым небом купола — в огромном тренировочном дворе, разбитом на сектора по Путям, где разом, бок о бок, упражнялись сотни послушников. Воздух дрожал и гудел от высвобождаемой энергии: где-то ухало, как от падающей наковальни, у силовиков, где-то расплывалась смазанными росчерками Стремительность. А в дальнем, тесном секторе, у самой стены, жалась горстка послушников Боли — семеро вчера, семеро и сегодня.

Профессор Синкай ждал их там, неподвижный, как всегда, будто и не уходил со вчерашнего занятия.

— Чип, который врос в каждого из вас в детстве, не делает ровным счётом ничего, кроме одного, — заговорил он без предисловий, и Сэт, как и накануне, поймал себя на том, что слушает внимательнее, чем громкие наставники соседних секторов. — Он переводит вашу волю в понятный телу приказ, облегчает то, что ваши далёкие предки делали голыми нервами и зачастую умирали. Силы он не даёт, ступеней не дарит. Энергию по вашим Ундам — каналам, что пронизывают тело, — гоните вы сами, и платите за это тоже сами. Сегодня учимся гнать, по первому, самому грубому Унду, от ладони к локтю. Смотрите.

Он поднял руку, и вдоль его предплечья, под кожей, прошло тусклое тепло — ровное, выверенное, без единого срыва, так что у Сэта от одного взгляда заныли вчерашние ушибы.

— Силовик на вашем месте, — продолжал Синкай, опуская руку, — заглушил бы отдачу, запер бы боль, которой тело отвечает на каждый толчок энергии, чтобы она не мешала ему расти. Так быстрее, так растят чемпионов — и так однажды ломаются, не услышав, как тело кричало «довольно». Мы не запираем ничего, мы слышим каждый крик, оттого мы медленны, оттого нас мало. И оттого тот из нас, кто доживёт, будет знать про своё тело то, чего силач не узнает и за три жизни. Пробуйте.

Сэт попробовал. Толкнул, как умел, неуклюже, и Унд отозвался знакомой обжигающей вспышкой от запястья до локтя, рядом мелко вскрикнул и затряс рукой нервный мальчишка-фрик, а двое клановых послушников стиснули зубы и побледнели. Сэт не побледнел. Боль вошла, разлилась, привычно отгородила его мутным стеклом — и сквозь это стекло он опять, как вчера на арене, различил тем же внутренним чутьём, что проснулось накануне, как тусклый ток ползёт по выжженному каналу, спотыкаясь на старых рубцах. Он придержал его там, где, чувствовал, вот-вот прорвётся, и провёл дальше. Получилось коряво, но получилось.

Рядом дело шло хуже. Нервный мальчишка — звали его, кажется, Лук — толкал ток и тут же отдёргивался, толкал и отдёргивался, кривясь, не в силах протащить его дальше середины предплечья, на Пути Боли это была главная западня, и попадались в неё многие. Двое клановых Боли держались упрямее, привычные терпеть с пелёнок, но и у них на лбах выступил пот, а дальше первого Унда не продвинулся никто. Сэт глядел на них и впервые смутно ухватывал, о чём вчера толковал Синкай. Тут не учили бить, тут учили другому — не отворачиваться от того, что бьёт изнутри, и это умели далеко не все, даже из пришедших по доброй воле.

Один из клановых Боли, отдышавшись, спросил — скорее чтобы перевести дух, чем из любопытства, — далеко ли ещё до настоящих техник, до того огня, которым гремят Рыцари на большой арене. Синкай поглядел на него без выражения.

— Первый Унд — это порог твоего тела, — сказал он. — За телом лежит второе жилище, эфирное, где живут превращение и алхимия, за ним — третье, астральное, откуда говорят со стихиями и с миром. Но всякий, кто совался в дальние комнаты, не обжив ближней, выходил оттуда калекой. Или не выходил вовсе. На это уходят годы, у иных — вся жизнь, а у большинства из вас не достанет ни лет, ни упрямства. Так что про огонь забудьте. Сегодня — первый Унд, от ладони к локтю, и ни шагу дальше.

Синкай смотрел на него, чуть склонив голову набок.

— Тело — это только первый из ваших домов, Миккон, и самый тесный, — обронил он негромко, словно про себя. — Дальше будут просторнее. А что до мира снаружи… он не так твёрд, как кажется тем, кто его ни разу толком не толкал. Запомни на потом. Сейчас — рано.

Сэт не понял ни слова и кивнул, как кивают взрослым, когда те говорят непонятное, а профессор уже отвернулся к следующему.

Когда Синкай отошёл, Сэт заметил у самой кромки сектора Боли ещё одного человека. Заложив руки за спину, там стоял куратор Стремительности — тот самый Окабэ Киичи, что неделю назад вытащил его в Академию. Куратору Боли тут было чем заняться, куратору Стремительности — решительно нечем, и всё-таки Окабэ стоял и смотрел, неподвижно, спокойно, с тем самым рыбьим терпением рыболова над лункой. Поймав взгляд Сэта, он не отвёл глаз и не кивнул — подержал ещё мгновение, словно сверяя что-то своё, и так же молча двинулся прочь, и толпа послушников сомкнулась за ним. Сэт остался стоять с холодком вдоль спины — его рассматривали, и, кажется, рассматривали уже давно.

* * *

В перерыве, разминая гудящую руку, Сэт впервые толком разглядел, как живёт остальной двор, — и понял, насколько они с клановыми устроены по-разному.

За соседними послушниками ходили вассалы. Сэт не сразу сообразил, кто это: тихие, неприметные ребята в простой одежде без гербов, державшиеся на полшага позади своих господ. Они подносили воду, протирали тренировочное оружие, разворачивали и сворачивали циновки, а один, на глазах у Сэта, покорно встал чучелом — принимал на корпус отрабатываемые удары, чтобы наследник не сбивал кулаки о бесчувственный пласталь и не тратил себя на пустую отдачу. Клановый бил, вассал глотал боль, и оба, кажется, находили это в полном порядке вещей.

Один из вассалов был совсем мальчишка, младше Сэта, с тонкой шеей и выражением такого старательного, заранее согласного смирения, что у Сэта свело челюсти. Парнишка ловил каждый жест своего господина, подавал воду раньше, чем тот успевал захотеть, кланялся даже за брошенное вскользь «довольно». Это выражение Сэт знал наизусть — так в детдоме держались самые забитые — те, кого ломали раньше и тщательнее прочих, до самого донышка, пока не выламывали всякую охоту хотеть для себя.

— Младшие ветви, дальняя родня, должники, — пояснил Токей, проследив за его взглядом. — Своя кровь, но пожиже. Им с детства внушают, что служить лидеру клана — высокая честь. На турнирах лидеру разрешают взять с собой пару вассалов. Чтоб лагерь поставить, под удар подставиться. В сам бой им нельзя, а вот всё вокруг боя — пожалуйста.

— А у тебя? — спросил Сэт.

— У меня? — Токей рассмеялся. — У меня, приятель, вассал — это я сам. И у тебя. Мы свою воду носим сами, свои синяки лечим сами — и под удар, заметь, тоже подставляемся сами. — Он сказал это легко, но в словах царапнуло что-то, чего Сэт не ожидал. — Зато, знаешь, есть в этом и смешная выгода. Клановый полсилы тратит на то, чтоб красиво выглядеть перед собственной свитой, а нам перед кем выгораживаться? Не перед кем. Делай что должен и помалкивай.

Сэт смотрел, как вассал-чучело растирает отбитую грудь, дожидаясь следующего захода, и думал, что Корч был прав, ломать его будут не телом. Тело-то у него своё, привычное к битью, никому не заёмное, а вот эту вот ровную, всеми принятую несправедливость — что один человек по праву рождения носит чужую боль, а другой по тому же праву её раздаёт, — переварить оказалось куда труднее любого удара.

Кэйн Безмолвный свиты за собой не таскал — Сэт пересмотрел достаточно его боёв, чтобы знать это наверняка. Выходил на песок один и уходил один. Может, мелькнуло у Сэта, оттого на Пути Боли вассалов и не заведено — чужую боль взаймы не возьмёшь, она у каждого своя, не передать и не свалить на младшего, — и в этом, если вдуматься, была своя угрюмая, неудобная честность, какой во всём остальном дворе и не пахло.

Один из клановых перехватил его взгляд.

— Что, приютский, засмотрелся? — лениво окликнул он, не из злости даже, а от скуки. — Вассала ищешь? Так тебе не положено. Тебе бы самому в вассалы, да кто ж такого возьмёт.

Вокруг хохотнули. Сэт опустил глаза и промолчал — старая, надёжная тактика, — но впервые промолчал не потому, что было всё равно, а потому, что слов, которыми отвечают на такое, он пока не знал, и от того, что не знал, внутри засело глухое, незнакомое раздражение.

Краем глаза, сам того не желая, он скользнул по сектору Стремительности — и не нашёл там той, кого, как оказалось, искал. Лиссы Наоке во дворе не было. Поговаривали, клан запер её дома за вчерашнюю выходку, и Сэт ощутил неуютный, нелепый укол. И оттого, что её наказали из-за него, и оттого, вот это было совсем уж глупо, что её сейчас здесь нет.

* * *

Обедали фрики у себя, в маленькой шумной столовой F7, и здесь, по крайней мере, на Сэта никто не таращился, здесь к нему уже привыкли, а к привычному в этом корпусе теряли интерес быстро.

Токей таскал с общего блюда добавку и пересказывал слухи, перевирая их в обратную, лестную для Сэта сторону, пока на скамью напротив, не спросясь, не опустилась та самая девчонка с Пути Разума — бесклановая, бледная, с цепким взглядом, который Сэт уже ловил на себе и вчера, и позавчера.

— Хиросэ Судзу, — представилась она так, будто сообщала результат измерения, а не имя. Ложку она держала в одной руке, в другой — планшет, и на планшете, Сэт успел заметить, тянулись какие-то графики. — Я тебя считала. Тебе по всем раскладам полагалось лечь на седьмой секунде. Заёмная глубина Пути Помощи такого уровня не держит против скоростника класса Наоке дольше пятнадцати секунд. Ты простоял две минуты сорок. Это статистически невозможно.

— Значит, ты ошиблась в расчётах, — пожал плечами Сэт.

— Я не ошибаюсь в расчётах. — Сказано было без всякого высокомерия, просто как факт природы. — Значит, в уравнении есть переменная, которой я не вижу, а я не люблю переменных, которых не вижу. — Она наконец подняла на него глаза. — Что это было за свечение на твоём кулаке? Огонь? На Пути Боли огня не бывает, это азы. Объясни.

— Не знаю, — честно сказал Сэт.

— Плохой ответ.

— Зато правдивый.

— Правдивый и бесполезный, — уточнила Судзу, что-то быстро дописывая. — Но любопытный. У меня собрано четыре случая огня на Пути Боли за всю доступную историю. Четыре, Миккон, за двести с лишним лет. Три кончились для носителя скверно, а о четвёртом не известно толком ничего, кроме того, что после него написали книгу. — Она впервые глянула на него с чем-то вроде узкого, исследовательского азарта. — А теперь, выходит, пять.

Судзу пару секунд глядела на него в упор, словно сверяя слова с какой-то внутренней шкалой, потом коротко кивнула, будто занесла «не знает» в отдельную графу, и вернулась к планшету. Странно, но её допрос Сэта не раздражал, в нём не было ни презрения клановых, ни жадного любопытства толпы — был холодный, честный интерес, и этот интерес, как ни дико, оказался единственным за весь день, под которым Сэт не чувствовал желания провалиться сквозь пол.

К скамье бочком пристроился Лук — тот самый нервный послушник Боли, всё ещё разминавший ноющее после занятия предплечье. Сел на самый краешек, готовый сорваться при первом недобром слове, но недоброго слова не последовало, и он понемногу осмелел, разговорился, принялся вполголоса выпытывать у Токея, как устроен Дар, а Судзу, не поднимая глаз, сухо поправляла обоих, едва они завирались в матчасти. Сэт почти не говорил — он слушал. И снова ловил себя на том, что за этим щербатым столом, среди невписавшихся, ему впервые за восемнадцать лет не нужно стеречь ни спину, ни тарелку.

— Не обращай внимания, — шепнул Токей, когда Судзу углубилась в свои графики. — Она такая со всеми, считает людей за уравнения, а уравнения любит больше людей. Зато не врёт никогда, даже из вежливости, а в нашем гадюшнике это, знаешь, ценнее золота.

Сэт и не обращал. Он сидел в тёплом гомоне чужой, но почему-то уже не вовсе чужой столовой, между болтливым Токеем и молчаливой Судзу, и ловил себя на непривычном ощущении, для которого у него не было слова. В детдоме он ел всегда один, спиной к стене, оберегая свою пайку, а здесь никто не покушался ни на пайку, ни на его молчание, и от этого молчать рядом с этими двоими выходило легче, чем где бы то ни было прежде.

* * *

Хорошее быстро кончилось, как и положено хорошему.

На выходе из столовой дорогу им заступил Кант Съенто-Пачин, не один, при двух дружках из силовиков, и по тому, как лениво он развалился в дверном проёме, Сэт понял, что это не случайность, его ждали.

— Слыхал, ты теперь у нас знаменитость, — протянул Кант, разглядывая Сэта так, будто прикидывал, в каком месте удобнее надавить. — Брат двоюродный Лиссы Наоке, говорят, на тебя зол, говорят из-за тебя девчонке от клана влетело так, что неделю со двора не выпускают. Хорошо устроился, приютский. Сам цел, а вокруг тебя у людей жизни ломаются.

Сэт молчал. За спиной он почувствовал, как напрягся Токей, как Судзу, не поднимая глаз от планшета, чуть сместилась, перекрывая угол отхода, — мелочь, расчёт, но Сэт отметил и это.

— Джеймс просил передать, — Кант наклонился ближе, и голос его упал до почти дружелюбного, — что он тобой заинтересовался. А когда Джеймс кем-то интересуется, это, поверь, последнее, чего стоит желать. Беги, пока бежится, пятый кю. Тут таким, как ты, долго не живётся.

— А ты, я смотрю, у Джеймса на побегушках, — негромко обронил Токей. — Раньше хоть сам грозился, а теперь записки разносишь.

Кант побагровел, дёрнулся было, но связываться при свидетелях из чужого корпуса не стал — лишь смерил Токея долгим, не сулящим добра взглядом.

Он не ударил — не было повода при свидетелях, да и не за тем приходил, просто сказал что хотел и ушёл, забрав своих. А Сэт остался стоять с холодком под рёбрами и с ясным, неуютным пониманием. Вчерашний бой не сделал его сильнее, он сделал его заметным, а заметность для того, у кого нет ни клана, ни запаса прочности, — не щит, а мишень.

— Не нравится мне это, — тихо сказал Токей, глядя Канту вслед, и впервые за всё знакомство в его голосе не было ни капли лёгкости. — Джеймс не грозится попусту.

— Тогда, — медленно проговорила Судзу, наконец оторвавшись от планшета и переводя взгляд с Токея на Сэта, — тебе нужно не прятаться, это уравнение уже не решается. Тебе нужно стать стоящим слишком дорого, чтобы тебя трогать, а для этого нужны две вещи, которых у тебя нет — это сила и голова. Силу за неделю не нарастишь, остаётся голова.

Сэт вспомнил вдруг ледяные глаза, цепкий, оценивающий интерес и сухое, брошенное в коридоре приглашение: загляни как-нибудь ко мне на курс тактики, Миккон. Тогда он пропустил это мимо ушей — приглашениям он не верил, как не верил ничему бесплатному, теперь же слова всплыли сами и впервые показались не насмешкой, а единственной приоткрытой дверью.

— Кажется, я знаю, к кому идти, — сказал он.

Токей и Судзу переглянулись, а Сэт удивился сам себе. Всю жизнь он искал, как стать незаметнее, как глубже вжаться в стену и переждать, а сейчас, впервые, искал обратного — как сделать так, чтобы трогать его выходило себе дороже. Стена, за которой он прятался восемнадцать лет, не спасла его здесь, значит, пора было учиться чему-то другому. И, как ни странно, мысль эта не пугала — она злила, а злость, в отличие от страха, хотя бы тянула вперёд.

Вечером, когда Токей уже посапывал на верхней койке, Сэт долго лежал, глядя в тёмный потолок чужой комнаты, и перебирал всё, чему успел выучиться за один-единственный день. Что заметность теперь работает против него, как ни вжимайся в стену. Что силу за неделю не нарастишь, как ни тужься. Что у него нет ни клана, ни запаса, зато есть глаза, которые видят чужую ошибку раньше, чем та случится, и есть Ледяной, который зачем-то этими глазами заинтересовался. Завтра он пойдёт на курс тактики — не потому, что вдруг уверовал в дармовую доброту, в неё он по-прежнему не верил ни на грош, а потому, что впервые в жизни у него завелось что-то, что хотелось защитить, кроме собственной незаметности. Двое за щербатым столом корпуса F7 — до смешного мало. Но почему-то этого было достаточно, чтобы перестать прятаться. Сэт закрыл глаза и впервые на своей памяти засыпал не затем, чтобы переждать до утра, а затем, чтобы утро поскорее настало.