Стилист, миловидный азиат-гей по имени Кришнан, затягивает на мне корсет, и я чувствую, что задыхаюсь.

– Все окей? – спрашивает он.

Нет.

– Все отлично, – хриплю я. Да и кому они нужны, эти внутренние органы? Он затягивает корсет еще туже.

– Выглядит потрясающе, – добавляет он и отходит на шаг полюбоваться.

У меня трещат ребра.

– Это в стиле Vogue?

Он улыбается.

– О, это очень Vogue.

Весь день проходит под знаком Vogue, с придыханием, я бы сказала, благоговейно, я правильно употребила слово? Парикмахеры и гримеры ходят вокруг меня чуть ли не на цыпочках, обращаются со мной бережно, как будто я невеста на свадьбе или что-то в этом роде. Это именно то, за что я и выступаю. Я вижу себя в зеркале и – да, выгляжу я правда экстраординарно, если прилично так говорить о самой себе. Я – Королева Червей, а может, Афродита, живое произведение искусства. Сегодня утром в Хэмптон-Корт, в павильоне, мы уже сделали фото для обложки. На мне был красный клетчатый тренч от Burberry. Мне пришлось вставать в пять тридцать, чтобы перекрасить волосы в каштановый цвет, так что теперь уже чувствую, что целый день на ногах. Вариант белых волос с черными корнями не одобрила мисс Винтур.

Теперь, до конца дня, мы должны отснять фото для модного обзора, а потом будет интервью.

– Идем, я помогу выйти на улицу.

Он подбирает мои многослойные юбки из красного и черного шелка и тафты. Винтажный McQueen, так мне сказали, важная часть их материала о вкладе британских модельеров. Я не шучу, платье доставили под охраной – его взяли напрокат из Метрополитен-музея в Нью-Йорке.

То и дело я вспоминаю о Селин, Блоу, суде. От этого у меня в животе все сжимается. В мире нет таких таблеток, которые сняли бы мою тревогу, честно. Сейчас небо кажется ясным и синим, но на горизонте маячит громадная и мрачная грозовая туча. Суд назначен на сентябрь. Я трясу головой. Нельзя думать об этом здесь. Потому что это точно не Vogue.

Потрясающе, гольфмобиль ожидает нас у выхода из дворца – где оборудовали раздевалку и гримерку, – чтобы довезти нас до лабиринта, где будет проходить следующая съемка. День предстоит очень долгий. После этого платья меня дожидаются еще три. В этом наряде я реально не могу сидеть, так что приходится из последних сил держать спину. Погода сегодня великолепная, чудесный августовский день – теплый, но не слишком жаркий. Разгар школьных каникул, по дорожкам носятся дети, радуются, кричат, гоняются друг за другом по саду, на время позабыв все школьные ужасы.

Мы оказываемся в лабиринте примерно через минуту. Фотограф что-то кричит по-немецки своему помощнику. Выглядит Гюнтер Кёниг как самый настоящий немец. Прямо Арнольд Шварценеггер с белыми волосами и пронзительными голубыми глазами. Я учила французский, а не немецкий, но могу догадаться, что он чем-то недоволен.

Раньше он же снимал обложку, и с ним было непросто, но дальше, подозреваю, дело может пойти и того хуже. Появляется Матильда из Vogue.

– У Гюнтера проблемы со светом в лабиринте. Мы будем готовы через минуту, Яна. Как тебе здесь, все в порядке?

– Конечно, – вру я, корсет больно врезается в ребра.

Я подзываю визажистку.

– Извини, можно я пока проверю свой телефон? – Я отдала его ей на хранение.

Она выуживает его из кармана, и я сразу же вижу сообщение от Ферди: «Всего одна съемка, и потом СВОБОДАААААААА! Люблю тебя».

Улыбаясь, я возвращаю телефон. Мое внимание привлекают женщина с маленькой девочкой, которые бочком-бочком подходят ближе. Парк открыт для публики, но лабиринт вскоре закроют на час для всех, кроме нас.

– Ой, привет, простите, – тараторит женщина. – Вы ведь Яна?

– Да, это я. – Я выбираюсь из гольфмобиля, пошатываясь на невозможно высоких платформах, в которые меня обули. В них мой рост, наверное, не меньше семи футов. Выгляжу, должно быть, кошмарно уродливо.

– Здрасьте! Моя дочурка хотела поздороваться и попросить ваш автограф, можно? – Пухлая мамаша подталкивает ко мне обмирающую девчушку лет девяти или десяти, с редкими зубами и в очках. Ее черты еще не окончательно проявились. (Про меня постоянно так говорили.)

– Конечно, – улыбаюсь я. – А как тебя зовут?

– Джорджина, – буркает она, протягивая мне симпатичный розовый блокнотик.

– Джорджина мечтает стать моделью, правда, Джорджина?

Бедная Джорджина становится ярко-розовой, как вареный окорок. Лично я подозреваю, что это мама мечтает, чтобы Джорджина стала моделью, но мне без разницы. Ну что, соврать или сказать правду?

– Конечно, ты же такая хорошенькая, – говорю я с улыбкой, и Джорджина вся сияет и глядит на меня.

Я не соврала, но и не сказала ей про модельный бизнес всего, что хотела бы сказать. Не все то золото…

– Яна! – зовет Матильда. – Гюнтер готов, зовет тебя.

Окруженные ассистентами, мы входим гуськом в лабиринт. Я подбираю юбки повыше, чтобы они не волочились по грязным дорожкам. Судя по всему, съемка начнется в центре лабиринта, потому что там больше места для размещения осветительных приборов. Стены лабиринта – идеально подстриженные живые изгороди из бирючины, и в узких проходах платье то и дело за них цепляется. Я здесь бывала раньше: Хэмптон-Корт находится всего в сорока пяти минутах от Клэпхэм-Джанкшен. Как-то папа привез нас с Милошем сюда, и мы часами гонялись друг за другом по этому лабиринту.

– Можем мы уже, наконец, начать? – раздраженно кричит Гюнтер. – Скорее, пока не вышло солнце и опять, сука, нам все не испортило.

Мы идем на его голос, стараясь не попадать в тупики. Выйдя наконец из лабиринта, обнаруживаем, что Гюнтер демонстративно вышагивает взад и вперед с камерой в руке. Какой-то засранец, если честно.

Визажист и стилист в последние секунды делают пару изменений, и мы приступаем.

– Ты – Алиса в Стране чудес, – говорит Гюнтер. – Иди ко мне по лабиринту.

– Хорошо! – Я отступаю на несколько метров и иду к нему.

Он делает пару кадров.

– Нужен более растерянный взгляд: ты заблудилась!

– Хорошо! – Я возвращаюсь к исходной точке и встревоженно открываю глаза пошире.

– Медленнее! – рявкает он. – Слишком быстро!

– Извините. Еще раз?

– Да. Пошла.

Грубиян. Я бреду обратно и цепляюсь платьем за живую изгородь.

– Ой, вот черт, извините.

– Осторожнее! – кричит стилист, бросаясь на помощь. Гюнтер закатывает глаза и встает в позу, выпятив бедро.

Пробуем еще пару дублей.

– Так не пойдет, – говорит Гюнтер. – Иди от меня и оглядывайся через плечо.

– Ясно.

На этот раз он крадется за мной следом по лабиринту, то и дело отскакивая назад. Я оглядываюсь на него, старательно изображая на лице «все страньше и чудесатее».

– Нет! – вопит Гюнтер. – Ужасно. Смотри! Посмотри на это! – Он тычет камеру под нос стилисту и начинает пролистывать перед ним кадр за кадром. – В этом платье она выглядит коровой! Видишь? Над корсетом жир выпирает.

Стилист задумчиво мычит.

– Может быть, не надо было мне так его затягивать?

– Или, может быть, она просто слишком жирная.

Я что, превратилась в невидимку, в призрак? Поговаривают, что в Хэмптон-Корте водятся привидения, но вроде бы я пока еще жива.

– Извините? – спрашиваю я громко, выходя в центр лабиринта. – Что вы сейчас сказали?

Гюнтер меряет меня взглядом с головы до ног.

– Ты слишком жирная для этого платья.

Я могла бы расплакаться. Год назад так и было бы. Но теперь я улыбаюсь. А потом медленно делаю выдох, потому что хочу насладиться этим моментом и навсегда его запомнить.

– Вот что я тебе скажу, приятель: а иди-ка ты в жопу!

У Гюнтера вытягивается лицо.

Матильда, издали услышав мои последние слова, бросается к нам.

Наклонившись, я подбираю подол платья и шлейф. Резко разворачиваюсь к ним спиной и шествую – о, у меня теперь просто офигенная походка! – прочь от них по лабиринту.

– Яна! – взывает Матильда. – Ты не можешь вот так… вернись!

Но я уже далеко. Я набираю обороты, исчезаю за углами, скрываюсь за изгибами и поворотами. Я скидываю одну туфлю, потом другую, оставляя их валяться на земле. Теперь можно и пробежаться.

– Яна! – зовет кто-то.

– Яна! Вернись! Это платье бесценно, – кричит кто-то другой. Сквозь щели в живой изгороди я вижу, как они за мной гонятся по лабиринту, но попадают прямо в тупик.

Я бросаюсь бежать. Меня разбирает смех. Свернув еще раз, я вижу выход. И выбегаю в дворцовый сад.

Оказывается, я знаю, как выбраться из лабиринта.

И знала это всегда.

Просто идти.