Снова заняв наблюдательный пост у окна маминой спальни, я замечаю Мэгги, которая позирует на тротуаре перед фотографами. Ее маленький скоростной «Мазератти» припаркован здесь же, рядом. Видимо, она хочет, чтобы все видели, как она сюда приехала – несмотря на всю шумиху в прессе. The Observer опубликовал откровенную статью о том, во что превратилась жизнь молодой модели после скандала вокруг Блоу. «Престиж» в ней показан не слишком хорошо.

– Достаточно! – резко рявкает она и направляется к нашей двери.

– Яна! – кричит мама снизу. – Она здесь!

Да, я уже знаю. Спускаюсь вниз, пока мама впускает Мэгги.

– Настоящий цирк! – заявляет Мэгги. – Бедняжки вы мои!

И тут она видит меня.

– Обалдеть, Яна! Что ты сделала со своими волосами?

Я теперь – выбеленная перекисная блондинка. Не хочу, чтобы люди глазели на «девушку из новостей», но, похоже, так я только привлекаю к себе еще больше внимания. Не могу решить, круто это выглядит или по-дурацки.

– Ну да ничего, надеюсь, мы сможем это поправить к тому времени, как подоспеет Vogue. Как дела, малышка?

Я останавливаюсь на середине лестницы.

– А как вы думаете?

– Даже не могу себе представить. Это, должно быть, чудовищно.

Я ничего не говорю. Просто молча смотрю на нее.

– Пойду поставлю чайник, – говорит мама. – Почему бы вам не пойти в гостиную?

Я показываю Мэгги, куда идти. В своих искусственных (?) мехах апельсинового цвета она выглядит до смешного неуместно на нашем продавленном диване. Примерно как если бы мы выложили кругленькую сумму за современную абстрактную картину и повесили ее в муниципальной квартирке в Вандсворте, где жили раньше.

– Дорогая моя, все это просто надо пережить… – начинает она.

– Что вам нужно? – перебиваю я.

– Яна…

Хотела бы я быть ледяной властной сукой, но, если честно, это совсем не мое, понимаете?

– Мэгги, мне очень жаль, но с меня действительно хватит. Как мне вернуться после этого? – Я киваю на шакалов, рыскающих под окном. Я не просто прячусь от прессы. Я размышляю и строю планы. Мне необходим стратегический план. А пока я занимаюсь онлайн по программе первого курса – изучаю французский и английский. Очень приятно снова работать мозгами.

– Дорогая моя! Да к тебе сейчас интереса больше, чем когда бы то ни было! Теперь ты звезда! Все только и говорят о тебе! Твое имя у всех на устах!

Клянусь вам, если присмотреться, то видно, как в ее глазах крутятся значки доллара, словно в игровом автомате.

Входит мама с чаем на подносе. Она в униформе, собирается выйти в вечернюю смену.

– Бисквит? – спрашивает она.

– Ах нет, дорогая, спасибо, только не сейчас – на носу Неделя моды.

Мама возвращается на кухню.

– Мэгги, я рассказала вам обо всем, что случилось в Париже, а вы сказали плюнуть и забыть. Подозреваю, что-то вам было известно и раньше, но и сейчас вы все равно собирались отправить к нему на кастинг Элиссу!

Мэгги берет кружку чая – я замечаю, что руки у нее слегка дрожат.

– Солнышко, я же тебе говорила, Лукас – скверный мальчишка, но…

– Никаких «но». – Я смотрю ей прямо в глаза. – Выбирая между мной и им, вы выбрали его.

– Это абсолютно не так!

– Абсолютно так.

Я снова живу в своей комнате. Сплю, как нормальный человек, не мучаюсь от смены часовых поясов, истощения и дурманящего эффекта «Занакса». «Сертралин» вызывает у меня небольшую сухость во рту, но это терпимо. Я готова к бою.

– Яна, прошу тебя… будь благоразумной. Послушай. Если речь о деньгах…

– Да вы меня не слушаете! – Это заставляет ее замолчать. – Мэгги. Я читала ту статью про вас. И обо всех девушках, которые покрывали Блоу.

Она поджимает губы.

– Не понимаю, о чем ты.

– Я о том, что это – я – все это… «Престиж» в этой истории выглядит очень некрасиво, разве нет? Вы отправляли девочек-подростков к мужчине, который…

– Черт меня возьми, Яна, ты что, хочешь, чтобы я у тебя в ногах валялась? – И вдруг она по-настоящему падает на колени прямо посреди комнаты. – Моя мать основала «Престиж» в 1967 году, а такая огласка может положить всему конец. – Видимо, у меня на лице написано, что эти слова меня очень впечатлили. – Прости, это было неуместно, просто вырвалось. Я очень забочусь о своих девочках, Яна, тебе ли этого не знать.

Я наклоняю голову к плечу.

– А мне кажется, что вам только кажется, что заботитесь.

Мэгги отрывает рот, чтобы возразить, но тут с кухни возвращается мама.

– Миссис Розенталь? – спрашивает она. – У вас есть дочь?

Мэгги застывает.

– Да, у меня есть взрослая дочь. Почему вы спрашиваете?

– Вы бы позволили ей быть моделью?

– Ну, это здесь совсем ни при чем, это не так устроено.

Мама ее перебивает:

– Я вам доверяла, а вы подвергли мою дочь опасности. – У нее по скулам ходят желваки. – Теперь, пожалуйста, уходите.

На меня накатывает такая волна любви к маме, что даже голова кружится. А все, что я вижу, кажется розовым, и мне хорошо, будто я наелась сладкого.

– Послушайте…

– Сейчас же.

– Что ж, прекрасно. – Она подхватывает свою сумку Birkin и длинный шарф. – Но я уверена, что ты совершаешь ошибку, Яна.

Я пожимаю плечами. Там посмотрим. Но я уже чувствую себя лучше, я освободилась от нее.

Старая Яна умерла, ее больше нет. Я не знаю, что ждет меня в будущем, кем я стану. А пока я… в режиме ожидания. Правда, сама не знаю, чего я жду.

Ответ на этот вопрос я получаю через пару дней. Стук в дверь. Газетчики в основном сдались и отступили, но на улице еще околачивается пара фотографов.

Я дома одна. На всякий случай прячусь за спинку дивана – пусть тот, кто звонит (кем бы он ни был), подумает, что в доме пусто.

Снова стук.

И еще раз. Они не остановятся. Я на четвереньках ползу по коридору.

– Кто? – спрашиваю шепотом через щель почтового ящика.

– Это я, – слышится очень знакомый голос. – Ферди.

Я столько времени об этом мечтала, что сейчас не пойму, не снится ли мне все это.

– Ферди?

– Ага.

Я отпираю оба замка и снимаю цепочку.

– Давай скорее. – Я втягиваю его в дом, пока фотографы не заметили. Закрываю за ним дверь и снова запираю.

– Ой, твои волосы… – говорит он.

Я растерянно смотрю на него.

– К чертям мои волосы, ты на свои посмотри!

Он обрил голову. Исчезла копна, падавшая на плечи, вместо нее пушистый ежик. Мне приходится собрать волю в кулак, чтобы не погладить. Это было бы неправильно.

– Да уж. Надоело мне, папаша достал своими придирками… Тебе нравится?

Так он выглядит намного старше. И теперь, когда нельзя спрятаться за волосами, видно, насколько он красив.

– Мне очень.

– И у тебя – прикольные.

Я трогаю свои волосы. На ощупь они пересушены, ломкие и похожи на солому.

– Да уж. Захотелось на время стать кем-то другим.

– Могу поспорить, что твоя мама в восторге.

От улыбки его лицо становится мягче. Я неловко ухмыляюсь в ответ. Он вернулся.

Не можем же мы сто лет стоять в коридоре и говорить о волосах.

– Может, хочешь чаю или еще чего?

– Чай, по-моему, самое то.

Я киваю, и мы идем на кухню.

Пока я вожусь с чаем, мы болтаем о пустяках, колледже, занятиях, его поступлении в киношколу на будущий год. Я разливаю чай, и мы садимся по разные стороны нашего кухонного столика, обхватив руками кружки.

– Спасибо, – говорю я.

– За что?

– Что пришел.

Он дергает левым плечом, всего на сантиметр.

– Яна, я… – Он останавливается. – В общем, я не буду ходить вокруг да около. Я заставил Сабу рассказать мне все. И ты не должна на нее за это злиться…

– Очень даже должна, но продолжай. – Я не намерена ни в чем признаваться, пока не узнаю, что ему наболтала Саба. Ей-то правда известно все, включая Уэсли.

Ферди смотрит в свою кружку.

– Как твои дела?

Я люблю тебя и так по тебе тоскую, что чувствую, как это меня убивает.

– Отлично.

– Яна…

– Ладно. Я сижу как под домашним арестом, изменила прическу по программе защиты свидетелей.

Он сдержанно улыбается, но видно, что страдает.

– Прости меня, пожалуйста.

Теперь я хмурюсь.

– Это еще за что?

Ферди поднимает голову и смотрит в потолок. Ой, да он, кажется, вот-вот заплачет. Так хочется протянуть руку, чтобы утешить его, но я чувствую, что не могу.

– Яна. Я про этого типа, Блоу… Я… я должен был быть рядом, поддерживать тебя. А то, что ты не смогла… не смогла мне рассказать… Я вроде как и ни при чем, но все равно чувствую, что подвел тебя.

Нет. Нет, нет, нет.

– Нет. Ферди…

– Дай мне договорить… Тебе и так досталось, это просто ужасно, а тут еще я… устроил тебе веселую жизнь из-за того, что было в Японии.

– Ферди. В Японии я просто трахалась. Это никак не связано с тем, что случилось с Блоу.

Он смотрит мне прямо в глаза, и его взгляд ясно говорит: «Ты сама-то в это веришь?»

– Не знаю я. Может, ты и прав. Я совсем запуталась.

– Я помню тот вечер, когда ты вернулась из Парижа. В ресторане я себя повел как редкий говнюк, серьезно: я же видел, чувствовал, что что-то не так, но был поглощен своими переживаниями, – говорит он. – Я ведь лучше всех тебя знаю, должен был понять. А я понял все неправильно.

Я заговариваю не сразу.

– Ты о чем?

– Когда я сказал, что ты стала другой. Это неправда, и я был не прав. Саба все мне рассказала. Про Уэсли Брайса.

Блин, я ее убью!

– И эта девочка, Элисса, и почему ты пошла в полицию. Все это имеет очень большой смысл. И это совершенно точно ты.

– Но я и Уэсли…

– Да это же круто. Блин, ладно, круто – это перебор. Но это совершенно… понятно! Я, как ни старался, не могу представить, каким для тебя был прошлый год. Среди нас никто не может. А кто-то вроде Уэсли Брайса это понимает. Изнутри, я так не смогу.

У меня щиплет глаза.

– Это не оправдание. Я поступила по-свински.

Ферди смахивает слезы.

– Как же тебе, наверное, было одиноко.

Если заговорю, то разревусь. Я просто молча киваю.

– А меня рядом не было. – У него тоже дрожит голос. – И помощи от меня не было никакой.

– Ты был, Ферди. Ты был. Ты был главным, что помогло мне все выдержать и вернуться домой. Каждый раз я стояла в ледяной студии, одетая в какое-то дурацкое платье, и думала о том, сколько дней, часов и минут осталось до встречи с тобой. Клянусь. Сообщения на мобильнике. Твое имя. Вот что меня все это время поддерживало.

С минуту ни один из нас ничего не говорит. Кухонные часы в виде кошки машут хвостом-маятником, туда-сюда.

– Нам необходимо друг друга простить, – хрипло и очень тихо говорит Ферди.

– Ты ничего не сделал…

– Мне важно, чтобы ты меня простила. Я себя чувствую… очень хреново. Я тебя подвел…

– Да нет же…

– Яна, пожалуйста.

– Хорошо, – сдаюсь я. – Если тебе действительно нужно это услышать, я тебя прощаю. Я просто хочу, чтобы все опять стало так, как раньше.

Ферди кивает и делает глоток чая.

– Не знаю, может ли все стать точно так же, как было раньше. Слишком много всего произошло. Но думаю, что все может… продолжаться. По-другому, но тоже хорошо. Ты и я – просто люди, не святоши и не злодеи.

– Ферди, стой! – Я поднимаю руку. – Не говори больше ничего. Честно. Если ты можешь меня простить… за Токио… я… я просто хочу, чтобы ты вернулся. Я так по тебе скучала. И не только из-за всего этого… черт, вот же дерьмо… я чувствую, что от меня осталась половина. Я как будто перестала быть плотной, твердой и моталась, дрейфовала по миру, как призрак. Не знаю, сможешь ли ты мне снова поверить, не знаю, смогу ли я, но если бы ты дал мне шанс…

– Я люблю тебя. – Он смотрит на меня, и я вспоминаю, что обожаю его лицо. Нет, оно не для рекламного щита, зато доброе, душевное, потрясающе красивое и мудрое. И эта новая прическа. Она… симпатичная. Он выглядит настоящим мужчиной. – Знаю, мы с тобой и так все время говорили, что любим друг друга, но сейчас я понимаю, о чем говорю. Глупо звучит, но я правда не понимал, пока не остался без тебя. А вот тогда охренеть как прочувствовал.

– Любовь – это боль? – Я позволяю себе улыбнуться, чуть-чуть, с надеждой.

– Приколись, это правда так. Такое чувство, как будто… пнули в грудь. Жестко. И много раз. Какие-то долбаные великаны. В сапожищах.

Я смеюсь.

– Может, попробуем еще раз? Пожалуйста!

– Давай. – Он берет меня за руки, и мне приходится сдерживаться, чтобы не взвизгнуть от радости. – Да, сто раз да. Я говорил, что ты больше не Яна. Фигня это все. Ты – даже больше Яна, чем была раньше. И мне это нравится. – Я крепко сжимаю его руку. – А мне теперь придется расти, чтобы до тебя дотянуться, ты же стала такая крутая… великолепная. Полностью состоявшаяся Яна. Я так тобой горжусь. Мне, блин, нельзя отставать.

По моей щеке скатывается слезинка и шлепается на стол.

– Я ничего такого не сделала, Ферди.

– Яна. Ты в одиночку добилась, чтобы насильника привлекли к ответственности. Ты сама-то понимаешь, насколько это грандиозно? Ты спасла черт знает сколько других девчонок от того, через что сама прошла. – Он подносит мою руку к губам и целует.

Только теперь, когда его губы касаются моей кожи, я чувствую, как меня отпускает – что-то расслабляется в глубине душе. Незначительная ошибка исправлена. Я знаю, мы совсем молодые, но еще я знаю, что у меня становится радостнее на душе, когда Каи Фердинанд рядом. Каждый день, каждую минуту меня изводило мучительное чувство, как будто гудели нервы, – а сейчас я с ним всего несколько минут, но – о чудо! – гул, слава богу, прекратился.

– Ты невероятная, – говорит он.

Я качаю головой, и по щеке скатывается еще одна слеза.

– Я ничего не добилась, – всхлипываю я.

– То есть как? Ты же…

– Нет. Ферди, ты не понимаешь. Я слышала вчера. Французская полиция заявила, что доказательств недостаточно для вынесения приговора. Ему все это сойдет с рук.

– А потом?

– Ну, ты же знаешь, что было потом.

– Расскажи зрителям.

– Друг. Мне помог друг.