Сегодня женится старший брат Сабы, и я приглашена на вечеринку. Точнее, на шумное, пестрое празднество, с живыми музыкантами и танцами в огромном шатре. Мо, брат Сабы, и Фара, его невеста, выглядят просто ослепительно – и невооруженным глазом видно, что они реально, по-настоящему счастливы. Все это – чистый Болливуд, и я умираю от желания танцевать так же, как родственники Сабы, но не думаю, что мне это светит: танцую я неуклюже, пошла в этом в папу. Так что лучше и не пытаться: засмеют.

После возвращения я почти все время сплю. Мама и Ферди думают, кажется, что я больна. Как странно: у меня как будто больше нет жизни. Я не учусь, а на модные вечеринки, куда меня то и дело приглашают, не хожу. Не хочу, чтобы меня беспокоили. Презентации духов, коллекций одежды, косметических брендов буквально каждый вечер. А я игнорирую электронную почту. Я кажусь себе совершенно никчемной, как будто моя жизнь отстает на несколько секунд от всего, что происходит вокруг.

И все же. Теперь, оказавшись здесь, я рада, что не смогла отвертеться от свадьбы – как бы мне ни хотелось остаться дома и смотреть кино по телику. Свадьба Мо появилась в моем календаре несколько месяцев назад. Вчера вечером я заезжала к Сабе, и ее двоюродная сестра сделала нам красивейшие мехенди[50] на руках. Саба дала мне напрокат чудесный шелковый шарф – лиловый с вышивкой золотом, – чтобы покрыть голову. Я чувствую себя настоящей принцессой Жасмин из сказок «Тысяча и одна ночь».

Вокруг бушует праздник, а я подхожу к столу с угощением. Еда СЫТНАЯ. Я пробую всяческие рагу, и карри, и маленькие вкусные кусочки ягненка. Мне объяснили, что это – смесь национальных блюд из Сомали и Гуджарата, чтобы угодить семьям Мо и Фары.

Семейная история у Сабы сложная. Не хочу сплетничать, но ее отец был убит на гражданской войне, когда Саба была совсем малышкой, и вот тогда-то они и приехали в Лондон как беженцы. Потом там вроде был еще скандал, когда ее мама второй раз вышла замуж за человека не их рода-племени. Не знаю. Я помню только, что им пришлось несколько раз переезжать, когда нам с ней было лет по девять. Но сейчас уже все устаканилось. Ее отчим, Абди, очень симпатичный, и Саба всегда зовет его просто «папа». А в данный момент он отплясывает с Фарой.

Я наелась до отвала, хотя, кажется, для пряной ягнятины еще осталось маленькое местечко… И я шлепаю себе на тарелку еще ложку жаркого.

Кто-то шлепает меня по попе.

Блоу.

Взвыв, я резко разворачиваюсь, готовая к драке.

– А ну, убери руки! – выкрикиваю я.

Это всего-навсего Саба в красивом платье персикового цвета. Она смотрит на меня круглыми глазами и даже руку вскинула, чтобы защититься.

– Прости! Я думала, ты видела, как я подошла.

– А я не видела! – огрызаюсь я. Сердце постепенно возвращается к нормальному ритму. Блин, что за глупость, ничего лучше не нашла сказать? «Скажи ей, – думаю я. – Расскажи, что случилось. Она единственная, кому ты можешь рассказать».

– Саба…

Но у нее каменное лицо.

– Спасибо, блин, что голову мне не откусила. Черт! Знаешь что, подруга? Ты ведешь себя как гребаная… а, ладно, проехали.

Что?

– Нет уж. Начала, так договаривай… – Я отставляю тарелку и поворачиваюсь к Сабе лицом.

Она машет перед собой руками:

– Давай не будем сейчас выяснять отношения, ладно?

– Что выяснять? Саба? – Я не могу. Не могу в довершение всего лишиться и ее. Это меня доконает.

– Яна… – шипит она, – это свадьба моего брата… давай не будем, а? На нас люди смотрят.

Саба хочет уйти, но я хватаю ее за руку.

– Саба, ну пожалуйста! Я тебя чем-то обидела, что-то сделала не так?

Она вздыхает.

– Нет, нет, нет. Просто… тебя вечно нет. – Поникнув, она отводит глаза. – С Лорел все кончено, ты – вся из себя супермодель, а я здесь. Там же, где и раньше, та же старая Саба, совсем одна. – На последнем слове голос у нее, задрожав, срывается. Саба – Саба – чуть не плачет. Черт.

И теперь я не могу рассказать ей про Блоу. Получится, что я как будто хочу ее обставить – типа, кто несчастнее.

– Слушай, ну прости меня, пожалуйста. Эта говенная Неделя моды кончилась наконец, и я все время буду здесь, честно. Клянусь.

Саба смотрит так, как будто хочет возразить, но потом кивает.

– Круто.

– У нас все хорошо?

– Да, все у нас с тобой хорошо. – Я думаю, Саба говорит искренне, но верит ли она в это? Не знаю. Что-то в ее голосе… Что-то фальшивое. Как подсластитель.

Я обнимаю ее и крепко сжимаю. А она, кстати, не сжимает меня так же крепко в ответ.

Я хочу, очень хочу рассказать все Сабе.

Но не могу.

Мне важно, чтобы у нас с ней все было хорошо.

Положим, я не могу рассказать Сабе, но Ферди-то я могу рассказать. Наутро после свадьбы у него смена в кофейне, но я все равно иду повидаться. Как только у него выдается минутка, он подходит и садится рядом со мной, накинув худи поверх форменной рубашки «Старбакс».

– Привет! Какой приятный сюрприз.

Он крутит в руке свой кофе со льдом, смотрит на меня и улыбается.

Скажи ему.

– Ферди…

– Что?

Ферди, в Париже я пошла в отель, чтобы встретиться там с мужчиной по имени Лукас Блоу. Я разделась до пояса, а он полностью. Он заставил меня трогать его причиндалы. Он касался этим моей кожи. С тех пор мне так тошно. И во рту все время как будто аккумуляторная кислота, так жжет горло. Я не хотела ничего этого, клянусь, я не хотела…

Господи, да вы что, я не могу. Я не могу это выговорить!

Лукас Блоу изменил меня. Я побита и помята, как гнилой фрукт.

Но я не хочу, чтобы Ферди знал, что я гнилая.

Пусть он любит меня так, как будто я все еще хорошая, нормальная.

– Так что? – переспрашивает он.

– Ничего такого! – Я корчу гримасу. – Просто хотела рассказать, что ты всю ночь мне снился – и сон был улетный!

Он улыбается, на щеках ямочки.

– Серьезно? Клево. А что мы делали?

– О, это слишком грязно. Ты покраснеешь. – Я тянусь к нему через стол. Медленный, нежный поцелуй со вкусом холодного кофе. – И еще я думаю о том, что ты сказал о моей работе. Меня бесит, что я вечно где-то ношусь. Я постараюсь изо всех сил быть тебе хорошей девушкой.

На нас от прилавка смотрит Большой Энджи.

– Каи! – кричит он. – Твой перерыв позже.

– Ладно, слушай, – Ферди сжимает мою руку, – что бы ты ни решила, знай, я тебя поддержу и прикрою. Забавно. Тут как-то вечером по телику показывали «Дьявол носит Prada», и я думал, что не хотел бы оказаться на месте этого придурка, ее бойфренда. Но… твоя работа… знаешь, мне кажется, что эта твоя работа – полный отстой.

Мне даже удается улыбнуться.

– Ты смотрел «Дьявол носит Prada»?

– Сестренка моя смотрела, – улыбаясь, оправдывается он, уже отходя от моего стола.

Я сглатываю аккумуляторную кислоту.

Я одна.

В понедельник я получаю от «Престижа» новое извещение о денежном переводе. На сто двадцать пять тысяч фунтов. Все, что я заработала в Нью-Йорке, Лондоне, Милане и Париже.

Я воспринимаю это как деньги за молчание.

Или, может, я не лучше, чем Виктория с теми мужиками в Милане.

Может, я шлюха.

Мне платят, а я ложусь на спину и позволяю им делать со своим телом все, что они захотят.

Просто нужно понять, что мое тело больше не мое, оно принадлежит им. От этой мысли мозги у меня совсем враскоряку.

Я целиком и полностью принадлежу им.

Я – тело.

Я – плоть.

Я – мясо.

Какая она молоденькая.

Ребенок совсем.

Неужели и я выглядела такой же молоденькой?

В приемной «Престижа» я оказываюсь рядом с Новым лицом. У нее невероятные огромные глаза диснеевского Бемби. Волосы – копна каштановых локонов, падающих почти до пояса. Тоненькая, хрупкая, как птичка, и почти такая же высокая, как я. За это время я повидала достаточно, чтобы уверенно сказать: ее ждет успех в модельном бизнесе.

Листая новый Vogue – на обложке Домино и Диду вместе, – я ловлю на себе ее взгляд. Бедная девчушка отворачивается, краснея до ушей.

– Привет, – здороваюсь я.

– Привет. – Она еще сильней краснеет. – А ты Яна Новак, да?

До сих пор мне это странно. Никогда не привыкну, наверное.

– Да.

– Мэгги показывала мне твои фотографии. Ты такая крутая, прямо очень.

Господи, да у этого ребенка еще брекеты на зубах.

Безумие – и года не прошло, а она уже знает мое имя. Нет, ну лестно, конечно, но я не должна забывать, зачем я здесь. Я должна порвать с «Престижем» независимо от – ну, вот так… – престижа.

– Как тебя зовут?

– Элисса. Элисса Сэйерс. – У нее приятный бирмингемский выговор.

– Новое лицо?

– Да. Том заметил меня на «Зимней стране чудес»[51], но сразу после Рождества у меня начались экзамены, и я не могла приехать до февраля. Я только на прошлой неделе подписала контракт с «Престижем»! Это просто восторг! Я не могу поверить, что стану моделью!

– Выглядишь ты как настоящая модель, – с улыбкой говорю я.

– Ты так думаешь?

– Точно!

Элисса сияет.

– В школе один противный мальчишка, Джейк Кирби, все время дразнит меня Палочником и еще по-всякому. Не могу дождаться, чтобы увидеть его лицо, когда я выступлю в первой кампании.

– Тебе сколько лет?

– Ой, мне четырнадцать, но в мае будет пятнадцать.

– Четырнадцать? – Я не могу скрыть ужаса в голосе. Она еще десятиклассница!

– Элисса будет на «развитии», пока ей не исполнится шестнадцать. – В приемную входит Ческа и тут же реагирует на мой тон. – Очень хорошо, что вы познакомились. Эли, ты многому можешь у нее поучиться. Яна, я за тобой, пойдем.

Следом за Ческой я иду в переговорную. Здесь пахнет кофе и духами Мэгги – немного подавляющими. Здесь уже Ро и Том. Все собрались, чтобы обсуждать Мое Будущее. Или, по крайней мере, они так думают.

– Так вот, Яна, – говорит Мэгги после десятиминутных разглагольствований о том, как феерично прошла Неделя моды. На ней сегодня ярко-розовая блузка с металлическим отливом, которая никак не сочетается с ее волосами. – Нужно, чтобы ты на некоторое время переехала жить в Нью-Йорк. Тебе предстоит работать там, а иначе тебя, детка, обложат налогами по самое некуда.

Кажется, я становлюсь супермоделью.

Но я вообще-то пришла увольняться.

– Нет, – заявляю я. – Я не хочу переезжать в Нью-Йорк.

– Но все кампании там, – замечает Ческа.

– А если ты проведешь в Британии меньше ста восьмидесяти трех дней, ты не считаешься налоговым резидентом, – вставляет Том.

Эта идея приводит меня в ужас. Не хочу я жить полгода за границей. Кроме того, я вовсе не против того, чтобы платить налоги, я же не сука какая-нибудь.

– Нет, – твердо повторяю я.

Они обескураженно посматривают друг на друга, но не сдаются.

– Хорошо. Если тебе так больше нравится, мы можем поселить тебя в нью-йоркскую квартиру для моделей, – говорит Мэгги. – Это тоже вариант, восемь часов – и ты дома.

– Нет, – сообщаю я в третий раз. – С меня хватит. Я вообще не хочу ехать никуда.

Ну вот. На это, наконец, следует реакция.

– Что? – переспрашивает Мэгги.

Мне трудно заставить себя посмотреть им в глаза.

– Мне очень жаль, но я… кажется, с меня хватит. Неделя моды была ужасной… просто ужасной. Я больше не хочу подобного.

Температура в комнате падает градусов на сто. Повисает зловещее молчание.

– Все новенькие так говорят после первой Недели моды, – решается наконец пискнуть Ро, но убийственный взгляд Мэгги заставляет ее замолчать.

– Яна, милая, дефиле, разумеется, важны, они позволяют показать себя, но это же не навсегда. Чем больше ты растешь, тем больше у тебя свободы что-то выбирать, а от чего-то отказываться, и скоро тебе не придется больше иметь дела с кастингами.

– Нет. – Это уже четвертый раз. Кто-то, кажется, Петр в Библии, трижды отрекся от Христа? Мода явно куда более крепкий орешек. – Я правда очень вам благодарна за все, что вы для меня делали, и вообще за все, но…

– Никаких «но»! – отрезает Мэгги, сейчас ее улыбка кажется немного натянутой. – В любом случае тебе необходимо отдохнуть, но впереди у тебя действительно потрясающие события, Яна.

– Скажи ей, – требует Том.

– Что вы хотите мне сказать?

Все четверо переглядываются с таинственным видом.

– Яна, маленькая моя, – расплывается в широкой улыбке Мэгги, – ты обошла всех и получила заказ на обложку китайского издания Vogue! Обложка! Твоя первая обложка Vogue!

Ух ты, вау. Это реально круто.

– Китайского?

– Точно. Мы хотели до поры до времени сохранить это в секрете, но… неважно. Пекин – это огромный рынок. Пока ты будешь там по приглашению Vogue, мы можем поработать над твоими кастингами для азиатского рынка. Очень, очень хорошие деньги, Яна.

– Тысячи, – добавляет Ческа.

– Ах да, и еще, – с рассеянным видом добавляет Мэгги, – утром я получила сообщение из Лос-Анджелеса. Ты получила ту самую рекламную кампанию Burdock & Rasputin с Лукасом Блоу. Ну, разве не потрясающе?

– НЕТ! – вскрикиваю я так громко, что люди в соседних с нашим помещениях привстают и заглядывают к нам. Его имя разрывается у меня в мозгу как бомба. В ушах звенит.

– В чем дело? – ахает Мэгги.

– Я сказала нет, ни за что. – Я встаю, вцепившись обеими руками в край стола.

– Яна?.. – У Тома озабоченный вид. – Что случилось?

– Этот козел… он отвратительный козел. Ни за что на свете. Ни за что я не буду иметь с ним дела, никогда.

– Что произошло? – осторожно интересуется Ческа. И выразительно смотрит в глаза Тому.

– Он разделся догола и… и махал этим своим… тыкал мне в лицо… и заставлял меня…

– Успокойся, малышка, успокойся, мы уловили суть, сядь. – Мэгги поворачивается к своим соратникам. – Ты кому-нибудь об этом рассказывала?

– Нет, – говорю я, ожидая, как они отреагируют. Потом неохотно возвращаюсь на свое место.

– Мэгги… – начинает Ческа, но Мэгги воздевает вверх палец, помахивает острым красным ногтем.

– Могу я поговорить с Яной наедине? Сейчас же.

Том, Ро и Ческа выскальзывают из переговорной.

Обойдя стол, Мэгги садится со мной рядом.

– Расскажи мне еще раз, что он сделал.

Я рассказываю ей всю историю с самого начала.

– Ох, Яна, Яна, Яна. Ну что ты будешь делать, а? – Мэгги прячет лицо в ладонях. – Он такой негодник. Я уже имела с ним беседы по этому поводу.

– Так вы знали?

Она гладит меня по спине. Как будто хочет меня утешить, но это не помогает.

– Нет! Откуда? Только то, что он невозможный… ходок, а что с этим поделаешь…

– Но он…

– Постарайся не принимать этого близко к сердцу. В твоем возрасте я ведь тоже была моделью, много работала – и все фотографы распускали руки. Это просто надо принять к сведению и не обращать внимания.

– Но, Мэгги, он…

– Он провокатор, солнышко, вот что он такое! Но ты ведь в порядке? Он ничего такого с тобой не сделал?

– Нет, но он…

– А, то есть он только отирался вокруг, да? Послушай, малышка, если хочешь, я отменю кампанию Burdock. Это не страшно. Лукас не всем по душе. Никаких проблем, я об этом позабочусь.

– Но… – Дрожа всем телом, я пытаюсь найти слова. – То, что он делал, это же… Разве я не должна об этом заявить? Если он делал такое и раньше, то…

Мэгги изящно встает со стула, прикрывает дверь плотнее.

– Послушай меня. Маленькая моя. Я знаю Лукаса, и он не хотел ничего дурного, а ты должна шире посмотреть на все это. Мы все – это одна… большая семья мира моды. Все друг друга знают, мы помогаем друг другу. Я непременно поговорю с Лукасом, не волнуйся, сделаю ему а-та-та – уж ко мне-то он прислушается, знаю по опыту, не впервой.

Я смотрю на потертую красную обложку своего портфолио.

– Сделаете ему а-та-та?

Она цокает языком.

– Это для твоего же блага, поверь. Лучше так, чем если в тебе начнут видеть источник проблем. Между нами, девочками, говоря, Яна, если ты заработаешь репутацию нытика, то… ну, ты и сама все понимаешь.

– Меня это, честно говоря, не волнует. – Я дергаю плечом. Мне правда плевать.

– А должно волновать, Яна. Ты знаешь, что о тебе говорят?

Ссутулившись, я мотаю головой.

Мэгги нагибается, чтобы заглянуть мне в глаза.

– Тебя называют новым Лицом Британии. Новой Лекс, новой Кейт, новой Кларой. Ты можешь стать великой моделью, Яна. Речь идет о многих миллионах фунтов. Тебе никогда больше не придется думать о деньгах. Но не только это, а куда больше. Сегодня утром в «Метро» интервью со стилистом, которая советует читателям делать в салонах стрижку «Яна». Это прорыв. Ты – звезда.

Господи…

Я – прическа.

– Ты знаешь, как редко такое бывает? Чтобы обычную, стандартную модель знали по имени? Таких случаев кот наплакал, детка. Подумай об этом, черт побери. – Она подходит к двери и открывает ее передо мной. – Не спугни удачу.

Приехав домой, я вижу возле дома аварийную машину «Британский газ». Дверь открыта нараспашку, я вбегаю в дом и нахожу на веранде удрученного папу.

– Пап, что случилось?

– Бойлер полетел. Я пошел в душ, а горячей воды нет.

– Ох, блин. А почему ты дома, ты же вроде должен быть на работе?

– Да, да. Позвонил, объяснил, что у нас авария. Босс недоволен, но что тут поделаешь, верно? И не выражайся, пожалуйста.

Кивнув, я прохожу на кухню и слышу, как там возятся и чем-то позвякивают механики.

– Можно его починить?

– Говорят, что бойлер совсем никуда не годен. Нужно новый покупать. Бог знает, во что это нам обойдется. Несколько тысяч.

Я мотаю головой.

– Не проблема, деньги же есть!

– Нет! Яна! Это деньги на твое будущее. На колледж.

– Не говори ерунды. Я же, типа, семнадцать лет жила на ваши.

– Следи за языком…

– Извини, – перебиваю я. – Я оплачу. Серьезно. Хватит вам с мамой из сил выбиваться.

Папа привлекает меня к себе.

– Ох, Яна. У тебя мамино доброе сердце. Но, позволь заметить, это странное чувство, когда твое дитя зарабатывает больше, чем ты.

– Это всего лишь деньги.

– Легко говорить, когда их имеешь.

Я хихикаю.

– Как прошла встреча в агентстве?

И я вдруг понимаю, что не могу сказать ему, что собралась уходить.

Стало быть, ты поехала в Пекин?

– Да. Не хотела, но поехала.

– Почему?

– А можешь ты представить себе другую работу для девчонки семнадцати лет, которая ничего не умеет, но где она сможет заработать сто двадцать пять тысяч фунтов за четыре недели?

– Не-а.

– Вот тебе и ответ.