1940

Дверь лаборатории закрыта плотно, снаружи на двери висела штора из плотной чёрной ткани – не пропускающая ни единого луча света. Сергей удовлетворённо кивнул и начал работу.

Предстояло проявить плёнку, на которой ещё с прошлогодних каникул оставались неотправленные материалы. Кто же знал, что они с деканом их факультета бывшие однокашники и тот недавно навещал родные края? А потом, после разговора с его матерью, устроил выволочку студенту Ивченко от всей широкой деканской души.

Зарядив плёнку в барабан и поставив её в бокс, плотно прикрытый крышкой, Сергей включил слабую красную лампочку и посмотрел на бутылку с проявителем. Увиденное заставило вполголоса выругаться словами из разряда тех, за которые невоспитанным детям моют рот с мылом. Жидкости было едва на донышке.

Так… Сергей лихорадочно вспомнил состав и бросил взгляд на стоящие на столике часы – у него было семь минут, целых семь. Рядом с часами стоял кем-то забытый алебастровый флакон: на его пробке был выгравирован прямоугольный треугольник с горизонтальной чертой. «Интересно, кто из девчонок такие модницы? Блин! – мысленно треснул себя по затылку студент. – Чем я только думаю? Учили же – замена ингредиентов! Только бы духи оказались не масляные!»

Взяв флакон, Сергей несколько раз коротко махнул ладонью, направляя воздух к лицу. Странный тонкий запах, напоминающий пыль слежавшихся книг, смешивался с резким, привычным ароматом.

«Фух! Пронесло! Спирт. Работаем!»

Наморщив лоб, вспомнил нужные пропорции. Руки уже делали привычное дело: растворяли, смешивали. Наконец новый раствор был готов.

Достав через некоторое время плёнку из бачка, с огорчением убедился, что на ней остались всего два снимка: первый – настраивал фотоаппарат, снимал во дворе дома собаку, а второй – перед приездом домой по маминой просьбе сфотографировал бывший особняк Фроловых. Для собаки Сергей выбрал мелкий лист фотобумаги длиной в ладонь, а для здания – чуть побольше. Получились очень чёткие снимки. Правда, собака на фото вышла немного в другой позе, чем была на негативе, но Сергей быстро убедил себя в том, что ему просто показалось. И сделал запись в дневнике: «Никогда не надо сдаваться! Сегодня проявлял фото, не обнаружил в лаборатории проявителя. Пришлось вспоминать состав и всё делать самому, но вместо спирта позаимствовал чьи-то духи (простите, девочки!). Опыт удался, фотографии яркие и очень чёткие».

Решив не оставлять в лаборатории остатки самопального проявителя, Сергей аккуратно слил жидкость из бокса в пустую бутылку из-под запрещённой к распитию в стенах университета наливки и завинтил крышкой. Погасил лампу, извлёк из бокса плёнку. Привычно завернув её в тёмную бумагу, отправил также в широкие недра портфеля. Со вчерашнего дня начались каникулы, и сегодня он со спокойной душой отправлялся на вокзал, чтобы сесть в поезд, идущий до его деревни. По пути можно будет навестить сестрёнку в библиотечном техникуме на Лиговском. Эх, скоро последний курс, а после выпуска он будет вольной птицей – геохимиком, трудящимся на благо страны. Пора собирать чемодан.

Лиду он застал сажающей деревья в компании однокурсниц и, не удержавшись (уж больно ракурс был хорош – сестра как раз склонилась, придерживая саженец), щёлкнул затвором. Звук был тихим, но его хватило, чтобы Лида подняла голову. Быстро попросив товарок подменить её, она подбежала к Сергею и повисла у него на шее.

– Привет, братишка! – Она заметила чемодан у его ног. – Ты домой?

– Странный вопрос, – хмыкнул Сергей, любуясь белокурой, розовощёкой красавицей-сестрой. – Ты разве не со мной?

И очень удивился, когда она помотала головой.

– Мы с девочками записались на курсы при медицинском институте. Ты передай родителям, что я их люблю, скучаю, но приехать не смогу.

– А ты выросла, кнопка, – с уважением сказал он.

– Сам ты дылда! Вот увидишь, я стану хорошей медсестрой.

– Самой лучшей, – поддержал брат. – Ну, я пошёл, а то там тебя уже заждались, – кивнул Сергей на подруг Лиды.

– Стоять! – Лида решительно взяла его лицо в ладони, но тут же отдернула одну руку. Вместо этого тыльной стороной ладони она осторожно смахнула что-то невидимое с щеки брата и быстро чмокнула его в нос. – Вот так, теперь иди.

Она чуть отстранилась, глядя ему прямо в глаза:

– Да, фотографию, как проявишь, не показывай. Никому. Кроме мамы. Обещаешь?

– Раскомандовалась! – прищурился Сергей. – Боишься, женихов отобью? – пошутил он.

Но, заметив нахмуренные брови сестры, поспешил добавить:

– Ладно, ладно, обещаю.

Удовлетворённо кивнув, Лида подпрыгнула и побежала обратно к подругам. Сергей проводил её взглядом, поднял с земли чемодан и поспешил на вокзал.

По приезде домой «любимый сын» сначала получил по загривку от отца, потом был прощён, зацелован матерью и плотно накормлен.

Вырвавшись из-за стола, Сергей на ходу потрепал лохматую Радку и метнулся в сарай. Там, в углу, у него была оборудована мини-лаборатория.

Он повесил на дверь табличку «Не входить», плотно завесил щели старыми одеялами и включил тусклую красную лампу, медленно привыкая к слабому освещению.

«Ну вот, теперь можно работать».

Сергей перелил в бачок остатки экспериментального проявителя. Жидкость странно пахла – спиртом и чем-то затхлым, книжным. Он опустил туда плёнку, снятую у техникума, и начал отсчитывать время, сверяясь с часами.

Как всегда в такие моменты, время замерло, сжавшись до размеров кассеты.

Наконец, он достал плёнку, промыл её, поднес к глазам. И секунды снова начали свой резвый бег.

Пусто. Всё засвечено. Опять белые полосы вместо изображений.

– Чёрт, – досадливо поморщился он. – Неужели всё зря?

Сергей уже хотел вылить раствор, как вдруг заметил одно темное пятно. Не всё потеряно!

Аккуратно вырезал этот крошечный участок и положил в фиксаж.

Когда изображение проступило, он хмыкнул, разглядывая результат при тусклом свете.

– Точно, Лидка. И вид сзади, самый «удачный» ракурс.

Сергей развеселился и пинцетом выбрал для этого снимка самый большой лист, нашедшийся в лаборатории. Он остался с тех времён, когда они с другом печатали плакаты. Большой, квадратный.

1975 г.

Женщина в строгом чёрном платье с кожаной сумкой через плечо шла от остановки, старательно огибая лужи, весело блестевшие радужными пятнами. После недавнего дождя дорогу развезло, а ещё не высохшая трава кружила голову одуряющим запахом. Нужный ей дом, некогда справный пятистенок с полуразвалившимся деревянным забором, она нашла быстро.

– Хозяева, – крикнула она от калитки, посматривая в сторону собачьей будки. Но оттуда, вот странность, никто не вылез.

В окне, отодвинув занавески, показалась сухощавая старая женщина в чёрном платке и трикотажной коричневой кофте.

– Входите, – хрипло проговорила она, – не заперто.

Впустив в дом гостью, она придирчиво рассматривала её на свету. Никак Оленька? – прищурившись, решила она.

– Я, Нина Михайловна.

– Большая стала, в городе живёшь? Ты проходи, проходи в горницу-то, счас чайку выпьем. Ты чай-то будешь? А то у меня кофе есть, настоящий! Друзья Лиды иногда привозят, не забывают.

– Кофе, если можно, а о ваших знаменитых пирожках до сих пор вся наша группа вспоминает. Те, кто выжил, конечно, – рассмеялась Ольга, обнимая пожилую женщину.

Сидя за широким накрытым столом на чешских стульях, она оглядывалась. Белёная государыня-печь занимала половину горницы, деревянный пол укрывали новые половики. Несомненным украшением избы были старый пузатый комод красного дерева с ручками, похожими на перевёрнутые ракушки, старинный резной сундук и стенные часы в чёрном футляре. Над комодом в большой застеклённой деревянной раме, укрытой белоснежным рушником, висели фотографии. Ольга скользнула взглядом по стене.

Вот старое фото на плотном картоне: молодая Нина Михайловна в белом платье, рядом – щеголеватый мужчина в канотье. Рядом – пожелтевшая газетная вырезка, ещё с «ятями». Дальше – дом. Кирпичное двухэтажное здание с балкончиками. Зачем оно здесь? Следующий кадр: Лида и брат с родителями. Серёжа гладко причёсан, наряжен, но глаза... глаза тоскливые-тоскливые, как у стреноженного жеребёнка. Рядом – Лида-девочка, лет двенадцати, у куста черёмухи. А вот и собака. Смешная: на ухе репей, а хвост уже готов заметаться. Ещё один снимок – Нина Михайловна на школьном дворе.

А вот и собака. Смешная: на ухе репей, а хвост уже готов заметаться.

Ещё один снимок – Нина Михайловна на школьном дворе.

И вдруг взгляд зацепился за другую рамку. Что за плакат?

Ольга присмотрелась, и сердце ёкнуло. Двор библиотечного техникума. Лида, опускающая саженец в яму. Лида. А вот и другие девчонки – Рая и Света, эти после войны улетели на Дальний Восток, и сейчас от них изредка приходят письма.

Нина Михайловна проследила её взгляд.

– Серёжина работа, – сдержанно похвалилась она. – Ну, рассказывай, как вы там живёте-можете.

– Да что рассказывать, Нина Михайловна? Я замужем, двое детей. Работаю инженером вместе с мужем. То я, то он, по командировкам мотаемся. Дети уже в старших классах, они у меня погодки. Недавно вот собирались с нашими ребятами. Мало нас осталось. Лиды вот недавно не стало. Вы простите, что я к вам только сейчас пришла.

Нина Михайловна сгорбилась и утёрла слезу уголком платка.

Ольга помедлила и тихо сообщила цветку, расправившему белоснежные лепестки на скатерти:

– Мы с ребятами решили в техникуме музей сделать... Можно у вас фотографию Лиды взять? Ту, где мы на субботнике? Паша и Дима, наши мальчики, завтра подъедут, помогут вам крышу перекрыть, забор поправят и вообще.

– Что вообще? – отставив чашку, с неожиданной силой спросила Нина Михайловна. – Думаешь, мне здесь помочь некому? «Крышу перекроют», – передразнила она. – Да мне наш председатель сколь раз предлагал рабочих прислать! Я не хочу.

– П-почему? – гостья не поднимала глаз от скатерти, рассматривая нехитрую вышивку.

– Потому, – упрямо наклонив голову, ответила Нина Михайловна, – у нас на селе хуже люди живут. Вот им и помогайте, а мне не надо!

Длинные сухие пальцы с аккуратно подстриженными ногтями сжались в кулаки. Отодвинув стул, она встала и, высоко подняв подбородок, направилась к комоду. Долго возилась с деревянной рамой, бережно вынимая снимок из-под стекла.

– На, возьми, – протянула она фото Лидиной подруге. Та приняла его, глядя виновато, точно побитая собака. Тихо поблагодарила и осторожно, стараясь не помять, убрала фотографию в большую сумку. Снимок вошёл только наполовину. Немного подумав, она вынула из сумки пакет и прикрыла им верхнюю часть.

– Спасибо большое, – выпрямилась Ольга. – Я… Вы… Простите!

Нина Михайловна отмахнулась.

– Парней своих, когда поедешь куда, присылай. Всё веселее будет.

Запись из дневника Лидии Ивченко

«Что происходит? Я абсолютно точно помню: я уснула в ординаторской после сложнейшей операции на сердце, которую ассистировала профессору. А проснулась... здесь.

Всё опять как раньше. Мы с девчонками сажаем деревья, договариваемся о курсах медсестёр. До войны ещё целый год.

Каждый раз, когда я держу саженец, я жду, что вот-вот раздастся щелчок фотоаппарата и этот сон закончится. Но он не раздастся уже никогда. Братик погиб.

И всё, что мне осталось, – проживать этот день снова и снова, надеясь, что случай разомкнёт этот круг. Как бы я ни искала выход, даже оказываясь в реальном мире, я не могу покинуть пределы техникума, там, где висит моя фотография.

Странно, что меня никто не видит. Ощущаю себя привидением. Может, так и есть?

Что же ты наделал, братец?»

2002

– Тише, второй курс! – Ольга Александровна похлопала в ладоши, привлекая к себе внимание. Галдёж на задних партах постепенно стихал. Сегодня в их небольшой аудитории сидело аж два потока. Пришлось сдвинуть парты, пожертвовав проходами, и открыть в конце аудитории окно, чтобы можно было хоть как-то дышать.

Куратор терпеливо подождала, пока утихнет шум, поправила слегка сбившуюся чёлку, одёрнула манжет и хорошо поставленным голосом начала:

– Близится середина второго года обучения. В нашем техникуме есть славная традиция посвящения первокурсников. Обычно это проходит в форме концерта в актовом зале, где собираются все курсы.

На этих словах Ташка мысленно «отключилась». Она уткнулась в телефон, читая возмущенные сообщения от одногруппниц. Рядом некоторые девушки приглушённо ворчали.

«В самом деле, сколько можно?» – думала она. И учительница риторики, и куратор уже две недели тратили по пятнадцать минут от лекций, расписывая, какие замечательные капустники проводились в техникуме раньше. И вот опять!

Ташка украдкой огляделась. Многие студенты, особенно те, кто приехал к первой паре, откровенно зевали.

– ...Поэтому, – донёсся до неё голос Ольги Александровны, – старосты, до большой перемены жду от вас список выступающих.

«Чего?!» – Ташка ощутила, как заломило в висках, и быстро набрала послание Карине.

Ответ пришел почти мгновенно: «Нас выбрали. Самовыдвиженцев нет. Ищи актёров. Срочно!»

«Офигеть, – она торопливо стучала пальцами по клавишам. – И что мне делать? Народ, кто-нибудь хочет выступить?»

Она нажала «Отправить» и разослала послание одногруппницам.

Посыпались текстовые смайлики: обратная скобка – печаль, буква «Е» после двоеточия – откровенный оскал, мол, отвали! Хорошо, что телефон на виброрежиме! Наконец, среди этого винегрета мелькнула улыбчивая буква D, потом ещё одна и ещё. Cмайлик с прямой чертой. Озадаченность? Нерешительность? Поди разбери! Хорошо уже то, что это не явный отказ.

К назначенному сроку Ташка с облегчением подала Ольге Александровне список из пяти фамилий.

В опустевшей после уроков аудитории для мозгового штурма собрались «актёры». Решили: чтобы первачки знали, на что идут, показать им пародию.

– Там обязательно должны быть песня и стихи, – заметила Ташка.

– Да понятно. И что чужие брать нельзя, тоже ясно, – кивнула Саша. Присела на исписанную несколькими поколениями студентов парту и взъерошила волосы. Всегда подтянутая, она ходила в джинсах и тёмных футболках с интересным принтом. В данный момент у неё на груди удобно устроился боевой дикобраз.

– А если мелодия знакомая, а слова свои? – задумчиво спросила Вика, накручивая на палец тёмный локон и бросив быстрый взгляд на часы.

– Давайте попробуем, – мягким сопрано предложила Карина, доставая из рюкзака зеркальце и щётку. – Кстати, – продолжила она, поправляя чёлку, – у меня есть идея для темы пародии.

– Ну? – поторопила её Саша.

– Что мы сейчас по зарубежной литературе проходим? Какой автор у нас уже в печёнках сидит?

– Гомер, – расплылась в улыбке смуглянка Люда, протягивая коробку с домашними пирожками. – Саш, декорации нарисуешь?

– О, спасибо! Не вопрос, – откликнулась Саша, лихо откусывая полпирожка сразу. – Надо только понять, какие именно.

– Чур, я отвечаю за стихи, – вызвалась Ташка.

– А за песню – все вместе, – кивнула Вика. – Мм, объедение! Люда, твоя мама замечательно готовит!

– Спасибо, я передам.

– Очень вкусно! – Карина аккуратно вытерла губы салфеткой. – Теперь колитесь: музыканты среди нас есть?

Девушки переглянулись.

– Гитара считается? – спросила Саша.

– Ещё и как!

– Я тоже могу, но я самоучка, – призналась Люда, тряхнув короткой «купеческой» стрижкой.

– Ай, можно подумать, тебе в Большом театре выступать! – отмахнулась Карина. – Тащите завтра инструменты, после уроков порепетируем.

На том и разошлись.

Репетиций было несколько. Одногруппники пытались выведать секрет, но «актёры» молчали как партизаны, отвечая лишь загадочной улыбкой:

– Увидите.