Поскольку космическое явление было чем-то абсолютно новым, находящимся на самой грани познания, никакого консенсуса в мировом научном сообществе не было и в помине. Обычная академическая наука по своей природе всегда была степенной, размеренной и немного медлительной. Столетиями она жила с глубоким внутренним убеждением, что всё наблюдаемое в окружающем мире уже более-менее объяснено фундаментальными законами, а новые поколения учёных лишь медленно дорабатывают, полируют и уточняют давно построенные теории. И вдруг эта привычная рутина столкнулась с реальностью, где абсолютно неизведанное явление — вот оно, прямо перед глазами. Для теоретиков это было сродни появлению диковинного, экзотического фрукта, вкуса которого никто никогда не пробовал. Вместо страха перед потенциальной катастрофой, физики испытывали жадный, почти первобытный восторг исследователей, стремящихся первыми распробовать эту аномалию.

Однако первые групповые дискуссии и круглые столы неизбежно заканчивались диким, базарным сумбуром в духе ток-шоу «Пусть говорят», где все орут одновременно и никто никого не слышит. В конце концов, учёные эволюционным путём пришли к мысли играть по строгим правилам. Все споры отныне проводились в формате жёстких интеллектуальных дуэлей — строго один на один, у доски. Наблюдающие в зале коллеги обязаны были хранить абсолютное молчание и не имели права вмешиваться, пока дуэлянты не исчерпают аргументы. Лишь после этого к барьеру выходила следующая пара.

Главная идея регламента заключалась в том, что в процессе такого чистого, концентрированного противостояния возникал совершенно уникальный синергетический эффект. Человеческий мозг в условиях экстремального, запредельного напряжения неизбежно превращается в хаотичный водоворот путающихся, обрывочных мыслей. Многие из этих интуитивных озарений могут быть близки к истине, но в одиночку, под давлением стресса, они никак не способны выстроиться в сложные, многоуровневые логические цепочки, учитывающие все новые факторы, условия и ограничения. Такие споры по мере развития дискуссии как раз и помогали выстраивать эти причинно-следственные связи. Оппоненты, отбросив эго, шаг за шагом дополняли выводы друг друга, на лету объясняя «почему» и «как». Один выдвигал гипотезу, второй подхватывал её, мгновенно очищал от ментального шума, натыкался на скрытую аномалию, и они вместе, отталкиваясь от контраргументов, вытаскивали на поверхность новые факторы, которые секунду назад не видел никто. Масштаб картины менялся с каждой репликой, открывая принципиально новые векторы мысли и альтернативные пути, которые ИИ-системы тут же утаскивали на перепроверку.

В этих дуэлях принципиально не искали победителей или побеждённых — на кону стояло будущее физической науки, и в каком-то смысле правы были все. Впрочем, несмотря на сухой регламент, человеческие эмоции всё равно то и дело перехлёстывали через край.

В Большой физической аудитории ФИАН на Ленинском проспекте яблоку негде было упасть. На крутых деревянных ступенях амфитеатра, затаив дыхание, сидели десятки аспирантов, молодых сотрудников и маститых профессоров, которые за последние дни, кажется, напрочь забыли дорогу домой. Воздух в аудитории был густым, сухим, наэлектризованным интеллектуальным напряжением и насквозь пропитан запахом крепчайшего растворимого кофе.

Прямо на глазах у притихших коллег разгоралась очередная дуэль двух физиков-теоретиков. Алексей Семихатов и его оппонент — Кирилл Костров, молодой доктор наук из лаборатории физики экстремальных состояний вещества — стояли у широкой интерактивной электронной панели. Увеличенное изображение с неё транслировалось мощным лазерным проектором на гигантский настенный экран во всю стену, заливая амфитеатр ярким неоновым светом. В свои тридцать с небольшим Костров выглядел скорее как старший тимлид из крупной ИТ-корпорации: худи с подвернутыми рукавами, легкая щетина и цепкий взгляд. На экране не было громоздких уравнений — там в реальном времени видоизменялась, перестраивалась и обрастала новыми слоями одна-единственная графическая схема Юпитера.

Дискуссия летела на сумасшедшей скорости, напоминая яростный, агрессивный пинг-понг. У каждого в руке был цифровой стилус. Пока один только наносил вектор, у другого уже был готов хлёсткий концептуальный ответ. Зал едва успевал переводить взгляды, следя за тем, как мысль учёных развивается прямо на лету, трансформируя светящийся рисунок недр газового гиганта.

— Коллега, а как же предел Эддингтона? — Костров мгновенно очертил светящуюся центральную зону на панели, закладывая базу схемы. Кирилл был левшой, поэтому им с Семихатовым не пришлось толкаться или убирать руки — они идеально разделили рабочее пространство. — ЧД с массой в четверть Луны будет поедать планету миллионы лет. Предел Эддингтона в данном случае — естественный природный предохранитель! Излучение от падения вещества в сингулярность создаст обратное лучистое давление, которое намертво сбалансирует приток новой материи. Дыра будет ограничивать собственную эффективность, выталкивая излишки вещества наружу!

— Предел Эддингтона идеально работает только в стерильных условиях, Кирилл! Для сферически-симметричной, абсолютно статичной плазмы! — Семихатов со своей стороны тут же провёл тонкую неоновую линию, касательную к этому контуру и искривляющую траекторию входящих потоков. — А у нас экстремальная динамика недр! А как же LID-568 и другие квазары, открытые после него? Потоковая гидродинамика обходит этот лимит в десятки раз! Природа всегда находит альтернативные пути поглощения вещества в обход стандартных моделей.

— Но под действием чудовищного разогрева от аккреции мы в любом случае получим сверхплотную плазму в непосредственных окрестностях черной дыры! — Костров стремительно нанёс плотную сетку штрихов, расширяя зону вокруг центра на экране. — Она же выталкивает наружу! Даже если сферическая симметрия нарушена, плотность тепловой энергии на границе будет так высока, что она физически затормозит обвал новых слоев вещества! Это непреодолимый световой барьер!

— Коллега, масштаб объекта! Сместите вектор мысли на масштаб! — Семихатов быстро перечеркнул эту цифровую сетку длинными, сквозными стрелами, летящими от центра наружу. — Горизонт событий этой реликтовой сингулярности микроскопический, субмикронного размера! При таких масштабах львиная доля энергии уйдет не в оптический спектр, а в область жесткого рентгена и высокоэнергетического гамма-излучения. А как ведет себя вырожденный металлический водород ядра при встрече с такими квантами? Он для них — как легкий утренний туман для желтых автомобильных фар! Жесткие кванты прошивают недра насквозь, почти не передавая энергию. Вещество просто не успеет нагреться до состояния барьера, энергия улетит в верхние слои, оставляя ядро прозрачным для радиации!

— Отлично, водород прозрачен, но мы забываем про каменисто-железную основу ядра Юпитера! — Костров мгновенно принял эту подачу и размашисто набросал вокруг центральной зоны рваное кольцо из осколков. — Там силикаты, тяжелые металлы, вся таблица Менделеева! И этот новый фактор концептуально меняет правила игры. Тяжелые элементы сработают как идеальная радиационная броня! Они поймают ваш жесткий рентген, мгновенно поглотят его, вскипят сами и переизлучат энергию обратно, но уже в мягком, оптическом диапазоне! И вот этот вторичный оптический барьер уже гарантированно остановит падение материи!

— Ключевой фактор, абсолютно точное замечание про силикаты! Но ваша модель статична! — Семихатов подхватил этот мяч на взлете и стилусом яростно закрутил полярные вихри, выходящие из кольца Кострова вверх и вниз. — Соедините вашу радиационную броню с фактором вращения! Вокруг ЧД образуется аккреционный диск, а значит, переизлученное тепло не сможет расширяться симметрично, как свет обычной лампочки! Вращение полностью перенаправляет векторы энергии. Львиная доля жесткого излучения бьет узконаправленными полярными конусами. Они начнут нагревать недра Юпитера критически неравномерно, формируя чудовищную, невиданную конвекцию, которую дополнительно подгонят мощные джеты. Перегретая силикатная плазма у полюсов со свистом вырвется вверх, как пузыри в кипящем котле! А в освободившуюся зону разрежения, по экватору, абсолютно беспрепятственно хлынет свежий, холодный металлический водород. Система замыкается сама на себя. Новые факторы выстраивают идеальную причинно-следственную связь: она сама себя кормит, сама трамбует и сама заталкивает в жерло! Она сожрет планету изнутри!..

Дальше спор покатился по какому-то совершенно запредельному, ураганному маршруту. Физики уже не просто защищали свои первоначальные выводы — они на ходу подхватывали новые, только что всплывшие факторы и выворачивали их наизнанку. Напряжение этого интеллектуального пинг-понга росло с каждой секундой. Лазерный проектор едва успевал перестраивать многослойную неоновую сетку планетных недр вслед за стремительными ударами стилусов.

Аудитория дышала и жила в одном ритме с дуэлянтами, мгновенно взрываясь эмоциями на каждый новый вираж дискуссии. Зал то погружался в тяжелое, монолитное молчание, когда все несколько сотен человек одновременно уходили в глубокое обдумывание очередной реплики, то вдруг отзывался глухим, одобрительным бурлением, когда профессора на нижних ярусах начинали согласно кивать на удачное концептуальное решение. Ещё через минуту по крутым ступеням амфитеатра проходила новая волна — аспиранты на задних рядах скептически качали головами, шепотом спорили друг с другом, категорически не соглашаясь с очередным рискованным допущением, и тут же затихали, когда поединок у панели выходил на очередной виток. Эмоции захлёстывали ФИАН, превращая строгую академическую трибуну в бурлящий котел, где прямо здесь и сейчас, в режиме реального времени, рождалась совершенно новая, неизведанная физика вселенной.