***

На следующий день Светка, выпив пива, ушла на работу. Я же, от пива отказавшись, мучился в пустой прокуренной квартире. Мучился и готовился к разговору со Светкой.

— Еле дотерпела, — жаловалась она, придя с работы. — К вечеру еще народ повалил! А меня тошнить стало. Ух!

В коридоре Светка аккуратно положила на стул зазвеневший рюкзак. В руке у нее уже была зажата банка пива.

— Давай-ка, Светка, сядь, — произнес я. Целый день готовился!

Она приподняла бровь и села на краешек кресла на кухне.

— По-моему, нам хватит! Надо тормознуть! Давай соберемся.

То, что это может быть не так просто, я повторил раз восемь. Светка сидела, молча отхлебывая пиво, и изредка поддакивала. Раза три за время разговора она ходила к рюкзаку, пока он не опустел.

— Серёжка, я так устала, — наконец призналась она, зевая. — Сейчас приму таблетку — и спать.

Все лето она не прекращала принимать противотревожные таблетки, как выяснилось потом, считая, что это снотворное. Я спрашивал в аптеке — никакого усыпляющего эффекта они не имели.

— Светка, ты талантливый человек, — продолжал уговаривать я ее, уже когда мы легли.

Смягчившись совсем, я принялся гладить ее по го­лове.

— Ты хорошая, Светка.

— Ты меня плохо знаешь, — размыто ответила она как бы невпопад.

Нехорошо, когда женщина начинает говорить загадками. Значит, у нее появились тайны. Это я неплохо выучил по моей первой любви. Но я пока не мог сравнить взрослую Светку с той девчонкой-красавицей восемнадцати лет от роду. Я почти не сомневался, что прав в своем предположении, но очень надеялся, что все-таки ошибся.

С того дня мы начали вести трезвый образ жизни.

Деньги, накопленные мной за предыдущие годы и отложенные на черный день, заканчивались. Со дня на день я собирался перевезти наконец мой рабочий стол. А тем временем на город холодным циклоном обрушилась осень.

Первые числа сентября были зябкими и дождливыми. Еще год назад с Феней на красном поводочке мы с женой провожали сына в одиннадцатый класс. Традиция. Скользкие яблоки из школьного сада. Сладкий стол вечером.

Была суббота или воскресенье, когда мы со Светкой отправились покупать мне свитер.

Светка казалась мне обычной, но нет-нет, и я замечал на ее лице задумчивую, серьезную тень. В строгом сером пальто видеть ее я не привык. Весной я видел ее в дохе и кожанке из дерматина, летом — сплошные сарафанчики чуть ниже попы.

На остановке Светка курила, подняв воротник. Мне было как-то не по себе. Так, словно все нормально, но ненормально.

Мы молча проехали несколько остановок, а потом за окном показался парк, где мы любили гулять с Леной зимой. Я никогда не понимал, почему мы забредали сюда только тогда, когда выпадал снег, и прекращали эти прогулки весной. Так получалось само. Но я отчетливо помню, как мне нравилась уютная Лена с раскрасневшимися щеками, в шубе и смешной голубой шапке. И я ощутил что-то страшное, что, наверное, бывает у всех при тяжелом расставании с прошлым. Я осознал, что никогда больше не приду в этот парк с Леной. Ни-ког-да! И не увижу ее смеющегося лица под голубой шапкой. И маленьких рук в варежках. Сердце куда-то ухнуло и не сразу вернулось на свое место.

Уйти от пустоты легко. От вороха памяти, общих тревог и детей — куда сложнее.

Мне казалось, что, наевшись чумовыми красотками до женитьбы, в Лене я нашел покой и желал этого покоя. Я не рассчитал только одного — покой и мужская природа неожиданно вступили в противоречие друг с другом. Даже со Светкой я мечтал о том, как она будет писать картину, а я в это время — постукивать по клавишам. Врал я себе? Да, конечно, врал. Но ведь никто не мог запретить мне мечтать!

Рядом стояла хмурая, молчаливая и ничего не подозревавшая Светка.

Когда мы вышли, я сказал:

— Пойдем выпьем кофе.

Через час, найдя-таки для меня обновку, мы курили на остановке рядом с мужиком, который разложил на деревянном ящичке свежие, чуть помятые подосино­вики.

— Во! Опять сидит, — вдруг обратился ко мне бородатый лесовик, показав рукой на киоск.

Я сделал вид, что не расслышал.

— Целыми днями сидит, — не унимался тот, тыча в вывеску «Кофе».

— Кто сидит-то? — сдался я, вовлекая себя в ненужный разговор.

— Да вон же чайка, чайка!

На крыше киоска и вправду, как большой флюгер, торчала огромная бежевая чайка.

— Голубей ловит и потрошит! Вон, гляди.

Я посмотрел туда, куда указал лесовик.

На асфальте, немного в стороне от ларька, валялся сизый комок из перьев.

— Она у них сердца выклевывает!

— Бр-р, какая мерзость, — вздрогнула Светка.