— Светка! Я написал стихи!
Я раскрыл объятия, и она влетела в них, как гоночная машина в гараж. Мы поцеловались.
— Ну читай!
Светка была свежая и в хорошем настроении. Вчерашняя поездка за город придала и мне, и ей каких-то сил. И сегодня я встречал ее на той же бетонной тумбе возле метро.
— Погоди! Здесь не торжественно!
— Да! — светилась она. — А где торжественно?
— Вон в том леске.
— Мы сегодня там не целуемся?
— Отчего же! Придется совместить.
— Я вчера так устала! — жаловалась Светка в автобусике. — Видимо, надышалась. Пришла домой, вина выпила и упала спать.
— Хватит к Сафам по ночам шляться.
— Да, хватит.
Дело было еще зимой — я только выходил иногда постоять со Светкой, когда она курила. Речь зашла об алкоголе. Сдержанная, чуть таинственная Светка коротко выдохнула, по-уральски пропуская гласные: «Знаешь, какие у меня проблемы с алкоголем?» Возникла пауза. Вряд ли она ждала, что я действительно спрошу: «Какие?» Но у меня засело! Как у этой девчоночки, которую едва не сдувает ветер, вообще могут быть подобные проблемы с таким могучим соперником? Но понимание у нее тогда было. Сейчас, казалось бы, проблема стала очевидной. И потому «выпила вина и легла спать», сказанное мимоходом, царапало!
Через полчаса мы были на месте. Трава в леске была еще влажной после ночного дождя.
Мы остановились.
— Стихи для дохи!
Светка заулыбалась.
— Я вроде сегодня в курточке!
— Ну, — ответил я, — значит, доха не явилась на собственное чествование!
— Читай уже, — заранее смеялась Светка.
Я поковырялся в заметках телефона, разыскал нужное и начал:
— А дальше? Серёжа! Это так смешно!
Последняя фраза — лучшая Светкина похвала.
— Дальше все! Я из троллейбуса вышел.
Эту импровизацию я сочинил вчера, пока ехал в троллейбусе после того, как посадил Светку в метро. Я писал и смеялся в голос, а пассажиры смотрели на меня как на идиота.
— Ну все! — заключила Светка. — Придется теперь отдать доху в музей Авилова.
— Осталось только этот музей организовать. Хотелось бы знать, где я жить буду.
— Так это уже после смерти!
— А-а. Успокоила. Ну давай целоваться?
— Подожди, — прошептала Светка, прежде чем коснуться языком моих губ.
Неверная жена и неверный муж! Человек, снимающий детей с горшка. Антон в тот день был поприветливее. Да и мои художества уже не казались настолько чудовищными, как вчера.
— Ну че! — Светка окинула взглядом наше совместное вчерашнее творчество. — За один день смотри, сколько наваляли.
— Я не валял, я творил добросовестно!
— Вот поэтому такое говно и получилось!
Светка была в отличном настроении.
Смеясь собственным шуткам, пачкаясь в масле, я закончил своего ребенка к полудню. От меня требовалась туша малыша — на большее я был не способен. Вся остальная работа ложилась на Светку. Впереди были еще контуры островов и пальмы, но к ним Светка пока не сделала даже эскизов. Мое участие в процессе можно было считать на время приостановленным.
— Я, кажется, все!
Я перебрался по доске на другой берег бассейна, сделал, как называют это художники, отход и оглядел свои художества издалека.
— Нормально, — одобрила Светка, даже не особо приглядываясь: все равно перерисовывать и дорисовывать придется ей. Как художник Светке здесь я был совершенно не нужен. — Посиди пока, сейчас пойдем покурим.
За кустами смородины и сирени, неподалеку от того места, где мы курили, потихоньку врастала в землю крошечная времянка времен еще Наполеона Бонапарта. Желтая краска на ней давно выцвела и облупилась. Ветхое жилище дурачка Ниф-Нифа, готовое рухнуть от сильного ветра. Сторожка Антона возле ворот в сравнении с ним могла показаться строением капитальным.
— Может, рабочие жили? — предположила Светка, когда я указал ей на это недоразумение.
— Тогда почему не снесли? Непонятно.
На фоне сада с дорожками, посыпанными белыми камешками, стрижеными кустами и гипсовыми статуями времянка смотрелась как дыра, прожженная сигаретой, на вечернем платье красавицы.
Затушив окурки в специально прихваченной банке, мы вернулись на рабочее место.
— Сейчас я доделаю родителя номер два, и подумаем, куда дальше. Может, тебе кофе сделать?
— Иди работай. Я сам, — ответил я и, сделав кофе, принялся листать в телефоне ленту литературных новостей.
Премии, конкурсы, рецензии — обо всем этом можно было узнать из ленты. Я радуюсь, когда встречаю в числе номинантов своих друзей и знакомых. Нередко — сокрушаюсь. Талантливы из моих знакомых далеко не все, да и литераторы — завистливые люди. Но тут… С телефонного экрана на меня смотрело рябое знакомое лицо. «Победитель поэтического фестиваля „Эбонитовая чернильница“, лауреат конкурсов поэзии „Шепчи как Пушкин“ и „Маленькая лира“ Олег Дмитриенков», — прочел я.
Олежку я знал хорошо. Мы выпивали с ним в Подмосковье, на литературной конференции лет десять назад. Потом задружились в сети. Неплохой парень и неплохой собеседник, Олежка обладал тем не менее очень дурацкой, на мой взгляд, чертой — в социальной сети он публиковал свои стихи чуть ли не ежедневно. Это было бы вполне нормальным, если бы стихи не повторялись по кругу. То есть стихотворения юношеского периода Олежкиной жизни он вывешивал по пять-семь раз в году в течение многих лет и, конечно же, совершенно не стыдился их, как большинство авторов. Смешить меня это начало уже довольно давно, а вот то, что более чем посредственный поэт Дмитриенков является еще и победителем престижной «Эбонитовой чернильницы», — это стало для меня и откровением, и ощутимым ударом.
Оказывается, Олежка опять где-то и кого-то победил. Я нажал на подборку его стихотворений и спустя минуту понял, чем я буду заниматься остаток дня. Я буду читать Светке стихи знаменитого победителя «Эбонитовой чернильницы».
Через полчаса Светка, вытирая слезы, попросила меня:
— Прекрати. Я не могу работать!
Это было очень смешно. Дмитриенков, наверное, был бы доволен. Из того, что я помню до сих пор: «Каплей цветка отпечатались завязи в заводи», например. Я не понимаю и, наверное, уже не пойму, что же он хотел изобразить! Или эпичное, пафосное и оттого ужасно смешное: «… И стелется в поле забытая песня о том, как неволя приснилась невесте. Поджав под себя свои ноги босые, рыдает Россия!» Не хватает только креста православного. Может, рифмы не нашел? Так я подскажу: «мест», например. «Нет во всей России тех мест, где бы нам не сиял крест»! Или «блеск». «На груди я заметил блеск — это был православный крест»! Ну, короче, покрутить надо. А лучше не надо!
Мы смеялись так, что даже не заметили, как в окне появился Антон.
— Вы не могли бы потише? — спокойно попросил он — наверное, завидовал тому, как вольно мы вели себя в этом заповедном царстве. А потом добавил: — Дедушка отдыхает!
Светка, как ученица, пойманная за курением, вытянулась и, потупив глаза, почти прошептала:
— Извините.
Я тем временем принялся оглядываться в поисках места, где отдыхает неизвестно откуда взявшийся дедушка. Наш смех разносился по всему пустому бассейну, уходя в вышину купольного свода, но вряд ли он долетал до слуха тех, кто находился в доме. Поместье хранило свои тайны!
Загадка разрешилась ближе к вечеру.
Когда мы, не прочтя еще и одной пятой дмитриенковского наследия, выбрались курить, дверь в сторожку внезапно приоткрылась и из нее выступил сам Наполеон Бонапарт в синем трико и водолазке. Он появился на крыльце, осмотрелся и шаркающей походкой устремился к нам. Дедушке было уже за восемьдесят. На розовом бритом лице плавала причудливая детская улыбка, яркая, как желток в яичнице.
— А вы рабочие? — Голос дедушки был глух и шершав, но в нем сквозила вполне живая заинтересованность.
— Вроде того, — дружелюбно ответил я.
— А? Я не слышу. — В подтверждение этих слов дедушка оттопырил ладонью серое крупное ухо в нашу сторону.
— Рабочие, — коротко подтвердил я, пригнувшись в сторону деда и его уха.
— М-м-м, — неопределенно протянул Наполеон и деловито пожевал выцветшие губы. Потом мелкими шагами приблизился еще.
— Строите? — он кивнул на здание бассейна.
— Да, — еще короче согласился я.
Дед завис, перезагружая перфокарту.
Мы со Светкой давно докурили, но уйти прямо сейчас было бы неудобно.
Дед, прочитав наконец перфокарту, пригладил волосики и оживился:
— Мы из Казани приехали!
— М-м, — неразборчиво пробормотал я. Ценная информация.
— В пятьдесят третьем. Как раз Сталин умер.
— В марте, — я поспешил блеснуть знаниями.
— В апреле приехали, — сухо возразил он. — Потом дочка родилась. А потом, не то в пятом, не то в седьмом, сюда перебрались.
Жизнь пунктиром.
— Погодите, я сейчас. — И, не дожидаясь ответа, дед зашаркал в свою нору.
— Может, пойдем? — робко предложила Светка.
— Неловко.
Мы снова закурили.
Дедушка скоро возвратился. В руках его была тонкая брошюрка. Он протянул ее почему-то не мне, а Светке.
— Тут вся жизнь моя.
Тощая какая-то у него жизнь, страничек тридцать. И смешно, и печально.
— Ну, я до дому, — виновато усмехнулся он и, показав сутулую спину, двинулся прочь.
Ничего лишнего.
В очередной раз преодолев подоконник, мы сели на доски, покрытые полиэтиленом, и Светка прочла заглавие:
— Всеволод Пономарь. «Моя жизнь».
Дед Всеволод и вправду был информативен и краток. Книжка выглядела очень дешево, я же говорю: ничего лишнего!
Светка открыла книгу на первых страницах.
О неожиданность! Дедушка Пономарь и победитель фестиваля «Эбонитовая чернильница» были коллегами.
— «Меня гнетут воспоминания о детстве в Казани», — замогильно начала Светка, как всегда при чтении стихов, переходя на уральский говорок.
Неопытный в стихосложении дед пропустил слово «городе». Тогда было бы в размер. Но рифма-то неожиданная. Но, по правде говоря, дальше дед стух. Первые две строчки были лучшим из того, что он сочинил. Встретилась даже неприличная рифма — «вдыхаю — выдыхаю». Пять-шесть неуклюжих стихотворений о детстве мы пролистали. За ними следовал большой цикл, посвященный Наташеньке.
Значит, девичья фамилия Натахи — Пономарь!
Натаха выступила на все деньги! Тёмик отлучен от воды до тех пор, пока ангелы, дельфины и пальмы не займут свои места. Про отца и говорить нечего. В начале осени, когда ветер усилится, его, скорее всего, завалит рухнувшей конструкцией.
Ах эти «маленькие ножки, бегущие по дорожке»! Перед моими глазами тут же возник образ Натахи нынешней, с располневшими ляжками в блестящих лосинах.
«И ручонки у моей девчонки»! Анатомия 0+.
К двадцатой странице Натаха подросла и пошла в школу. «Изучив учебник от корки до корки, принесла пятерку».
Так держать, Натаха!
Юношеские годы дочери постепенно перестали вдохновлять автора. Я ожидал в финале что-нибудь вроде «выросла дурила, тут же закурила», но нет!
Мы со Светкой молча простили Пономарю «в детстве были кори, а теперь другие хвори» и прочее любование старостью.
Жизнь заканчивалась. По признанию деда, «в молодости была ярость, вот и пришла старость»! Книга тоже заканчивалась.
Все стихи были написаны одинаковым размером!
— Дочка дом купила, и меня в нем завалило, — подытожил я, когда Светка закрыла книжку.
В отличие от виршей Дмитриенкова, все это было почему-то совершенно не смешно.
К вечеру опять собирался дождь. Манная каша с черничным вареньем клубилась на небе с юга, было душно. Мы со Светкой закончили работу и спешно засобирались.
— Расстаться немыслимо, — выдохнул я, когда мы уже шли в сторону нашего леска с местами для поцелуев.
— Я видела кафе на входе в поселок. Пойдем туда?
В кафе мы оказались одни.
Цены в кафе были лютые, как цепные собаки. И кусались соответственно. По деревянным столам возила тряпкой пожилая женщина с Кавказа.
— Кушать?
— Кофе! — обменялись мы с ней короткими репликами.
Мы со Светкой сидели напротив друг друга и молчали. За ее спиной, на стене, беззвучно работал телевизор. За большими окнами до пола тужилось небо, рожая дождь.
— Серёжка, что нам делать-то?
Труба, по которой я полз последние месяцы, внезапно кончилась. За ней оказался обрыв в неизвестность. И выбора — прыгать или нет — уже не осталось: это только вопрос времени.
— Жить вместе! — произнес я, и это оказалось очень легко.
Светка щелчком гоняла по столу пачку сигарет, нервничала.
— Мне надо уходить от мужа.
— А мне от жены.
— Выпить хочется.
— И мне тоже.
Нам принесли кофе.
— Сначала придется пожить в коммуналке, пока не найдем квартиру. — Светка была грустна.
— Так и сделаем.
— Мне нужна неделя на то, чтобы поговорить с Мишей.
— Све-етка. — Я сгреб ее маленькую прокуренную ладонь, которой она терзала невинную пачку. — Успокойся!
Мы неловко поцеловались через стол.
— Ай, какая красивая пара! — всплеснула руками кавказская женщина за стойкой.
Я думал, что под этим предлогом она предложит мне что-то купить для Светки, но восхищалась она совершенно искренне.
И начался дождь.
В обратном автобусе я уже не пытался ее веселить. Просто сгреб левой рукой, чтобы она могла спрятаться. Автобус, шелестя шинами, несся по пустому шоссе. На встречке, наоборот, образовалась пробка. Человечество на своих автомобилях возвращалось с работы за город.
Когда мы вышли у метро и спрятались под козырьком остановки, Светка тут же предложила:
— Пойдем купим вина?
В первозданном хаосе мира элементарные частички слиплись. Им было не оторваться друг от друга.
Для вида я, конечно, укоризненно вздохнул. Но, с другой стороны, если Светка не купит вина со мной, она выпьет его где-нибудь в другом месте.
Да, крепко слиплись они, эти частички.
Мы шли в магазин, перебегая от одного навеса к другому. Когда мы оказались возле надписи «Секонд-хенд», там, под крышей, обнаружилась одутловатая, румяная продавщица пенсионного возраста с сигаретой.
— Заходите, молодежь! У нас шикар-рная новая коллекция! — И, выдыхая дым в сторону, добавила: — Какая красивая пара!
Мы со Светкой расхохотались. Что мы «красивая пара», нам напоминают уже на каждом шагу! Может, и правда, в секонд-хенде приодеться? Красивой паре так надоели Armani.
Когда мы вышли из магазина с двумя бутылками вина в рюкзаке, я понял, что мы не продумали. Мы так хотели отметить нашу неразлучность покупкой, что не спланировали, где будем пить. Дождь не прекращался, хотя и подутих, и окружали нас неприветливые панельные многоэтажки.
Мы отошли за магазин, под густую крону неизвестного дерева. На Светкином носу, на самом кончике, висела тяжелая блестящая капля.
— Вот походишь без пакета на голове и облысеешь! — Светка дотянулась рукой до моих волос и разворошила мокрое гнездо.
— Лучше бы напугала импотенцией!
— А я же лысая ходила! — вдруг оживилась Светка. — Сейчас покажу, погоди.
Она достала вино, извлекла из кармашка рюкзака штопор, буднично открыла бутылку.
Мы сделали по глотку.
Светка поставила бутылку на траву и принялась копаться в телефоне.
— Это не то, это тоже не то. Да где же? А-а, вот!
Пока она листала фотографии, я смотрел на экран сверху вниз. Мимо моих глаз пролетели десятки разных Светок: Светка в студии, Светка на фоне деревьев, милая фотография Светки в лодке — я ее уже видел, и перед тем, как она воскликнула «вот», серия из пяти-шести очень странных снимков. Насколько я успел разглядеть, на них Светка была одета в простенькое платьице, а волосы заплетены в две школьные косички.
— Смотри! Узнаешь меня?
Как ее было не узнать? С фотки смотрела стайка лысых подростков, но Светку я сразу узнал по глазам. Глаза не сбреешь. И тут же я вспомнил, как пару раз стриглась под ноль моя первая любовь! Не слишком ли много совпадений?
— Хорошая, — произнес я.
— Хорошая? — уточнила Светка.
— Повтори!
— Хорош-ш-шая…
— Ах!
Зубами она снова открыла вино.
— Слушай, а что у тебя там за фотки, где ты в платьице?
— В платьице?
— Ну с косичками!
— А-а, это. Это Миша делал. Это он тогда сильно забухал, и я как-то отвлечь его хотела. Купила ему зеркалку, записала на курсы фотографии. Это его дипломная работа.
Светка протянула мне телефон с теми самыми фотками с косичками.
Когда-то, еще до начала отношений, мы спорили с ней о фотографии. Она утверждала, что фотография намного сложнее живописи. Надо отстроить свет, поймать нужный момент и еще, и еще, а живопись что — посмотрел и пиши. Может, отстаивала права бесталанного мужа на творчество?
Я листал фотографии, пытаясь что-нибудь в них понять. Дипломная работа! Люди дипломную работу годами пишут.
Ненормального в снимках было слишком много! Наигранная, но при этом на первый взгляд кажущаяся естественной напряженность лица Светки-модели. Ни грамма косметики. Узкий подбородок, болотные растерянные глаза. Платьице в бежевый цветочек. Острые коленочки с монетками-пятачками, чуть прикрытые худенькими ладошками. Светка сидела, глядя мимо объектива, а глаза ее были большими и растерянными.
— Ненормальные, — пробормотал я, возвращая Светке телефон.
— Крутые! Ужасный был день! Я с похмелья, переодеваюсь туда-сюда по десять раз. И потом секс был ужасный.
— Чего же ужасного? — уточнил я.
— Да он чего-то подергался и затих. А я лежу в этом платьице.
Девочка-трагедия!
За разговорами мы выпили вторую бутылку, а заодно промокли до нитки. К тому же было уже поздновато.
— Пойдем в метро, милый. — Чем ближе становилось расставание, тем больше грустнела Светка. — Только сперва надо в магазин — не хочу к Сафе!
— Не надо к Сафе. Кстати, у меня ведь завтра выпускной!
За нашими со Светкой делами я незаметно успел закончить свою картину, и как раз назавтра Светка при всех должна была вручить мне диплом об окончании курсов и сделать пару фотографий. Я почти не придавал этому значения: у меня уже родились дальнейшие планы на студию и живопись по окончании курсов.
— О! Я и забыла!
— Плохо с похмелья приходить.
— Да мы же по чуть-чуть.
— Еще не вечер, — возразил я, а потом добавил: — Хотя, конечно, вечер.
Уже возле метро, на маленькой площади, в преддверии расставания нас охватило какое-то безумие! Вокруг не было ни души, даже бродячие собаки прятались от непогоды, а мы со Светкой стояли, впившись друг в друга губами, не замечая, как холодная вода хлещет нам прямо за шиворот. И кислые виноградные поцелуи убеждали нас в том, что впереди сбудется все, что мы захотим. И даже больше!
— Серёжа, милый, я вся намокла, — шептала Светка.
То ли еще будет!
Потом мы ехали в метро, храня нашу тайну, — неверный муж и неверная жена.
— Я люблю читать твою улыбку, — сказал я.
Потом я вызвался ее проводить, и уже наверху, во дворике, мы открыли вино и целовались, стоя по щиколотки в луже и вымокнув до трусов.
— Серёжа, милый.
Стемнело. Я ехал домой в автобусе и очень хорошо помню, какое отчаяние владело мною тогда. Что все решено, я понимал и раньше. Может быть, даже раньше Светки. Но что все наконец произойдет — вот что было страшно. Я бросил спорт, я снова стал курить и вернулся к выпивке. Это было отчаяние обреченного человека — собрать от жизни последние плюшки, а там хоть трава не расти. Будущего со Светкой я пока не представлял. Хотя чего его, будущее, представлять? Его надо делать!
Лепестки облетали с яблони. За день до этого сын сдал профильную химию на «отлично».