Наполеон придавал огромное значение взятию Москвы. Не случайно еще накануне вторжения, рассуждая о конечных целях кампании против России, он говорил: «Если я возьму Киев, я возьму Россию за ноги, если я овладею Петербургом, я возьму ее за голову, но заняв Москву, я поражу ее в сердце».

Виктор Мазуровский. Московский пожар (1812). 1910-е

Когда 15 сентября рано утром наполеоновская армия с трех сторон начала вступать в город, он показался им совершенно пустым. По военным обычаям тех времен Наполеон перед въездом в город остановился у тогдашней городской границы Москвы – на Дорогомиловской заставе перед Камер-Коллежским валом в ожидании депутации «отцов города» с ключами. Так встречали его после военных побед в Берлине, Вене, Милане и других поверженных городах Западной Европы, подавая золотые или серебряные ключи на атласных бархатных подушках. Но никто не шел.

Наполеон начал нервничать и послал адъютантов узнать – где же депутация с ключами? Адъютанты приволокли несколько перепуганных слуг-иностранцев, и те сообщили, что все их хозяева сбежали, население ушло с русской армией и Москва пуста. Наполеон понял, что никаких ключей не будет, и мрачный, в сопровождении мамелюков, въехал в город, направляясь к Кремлю.

Главной политической целью Наполеона с занятием Москвы стала задача продиктовать Александру I выгодный Франции мир. Психологически Наполеон рассчитал все точно – оставление Москвы без боя вызвало бурю негодования в петербургских аристократических кругах. Александр I, еще неделю назад осыпавший Кутузова милостями, круто изменил свое отношение к главнокомандующему. В своих письмах к нему царь писал: «На Вашей ответственности останется, если неприятель в состоянии будет отрядить значительный корпус на Петербург», а «Вы еще обязаны ответом оскорбленному отечеству в потере Москвы».

Царь пытался устроить в Комитете министров судилище над Кутузовым «за отдачу столицы без боя». Однако Комитет министров в своем решении 22 сентября (редчайший случай в правительственной бюрократии царизма) не поддержал самодержца, оставив Кутузова главнокомандующим.

Тем временем пророчество Кутузова – «уступление Москвы приуготовит неизбежную гибель неприятелю» – начало сбываться буквально в первые дни вступления передовых отрядов наполеоновской армии во «вторую столицу».

Занятие Москвы не принесло пользы Наполеону. Наполеон ехал по пустым улицам, его никто не приветствовал, лишь цокот копыт раздавался в полном безлюдье. Но вскоре запахло гарью, а затем над домами взметнулось большое пламя. Уже после сдачи Смоленска Ростопчин писал, что в случае если древняя русская столица станет добычей Наполеона, «народ русский, следуя правилу не доставаться злодею, обратит город в пепел и Наполеон вместо добычи получит место, где была столица».

«Весь вечер 14 сентября Наполеон провел в ожидании бояр, – пишет французский историк Лависс Эрнест. – Наполеон говорил: „Может быть, жители этого города даже не умеют сдаваться?“»

Немецкий философ профессор Вальтер Шубарт в своей книге «Европа и душа Востока» скорбно и иронически пишет: «Когда Наполеон взял Берлин – немцы стали навытяжку, когда он взял Москву, русские подожгли свою столицу».

Наполеон объявил Москву военным трофеем, раз в ней не осталось никаких местных властей, так как официальная депутация не встретила победителя. В понятиях того времени «военный трофей» означал, что город отдается на разграбление армии. Однако вначале Наполеон попытался придать этому грабежу организованный характер. Было определено даже «расписание» грабежа: сначала грабила Старая гвардия, затем – Молодая, потом корпус Даву и т. д. В конце значились инонациональные войска – немцы, поляки, итальянцы и др. Поэтому в первые дни Наполеон распорядился не пускать в город все войска, которые расположились бивуаками на заставах, а в саму столицу была введена только гвардия. На командующего Молодой гвардией маршала Э. Мортье были возложены функции военно-полицейского губернатора города.

Именно гвардейцы подали пример к разнузданному грабежу и мародерству. Позднее, в письме Александру I, Наполеон пытался оправдать эти грабежи ссылками на пожар Москвы: «Пожар дал солдатам право грабить: они присваивали себе то, что не сгорело». Но это была заведомая ложь – ее опровергали сами гвардейцы и те французские офицеры, которые были свидетелями и участниками грабежей.

15–16 сентября пожар еще только начинался. Горели в основном дома в Замоскворечье и по берегам Москвы-реки, но грабежи гвардии были уже в полном разгаре. Об этом подробно рассказал в своих мемуарах сержант роты «велитов» (привилегированные части наполеоновской армии, близкие к гвардии) Ф. Бургонь: «Мы пришли на Губернаторскую площадь и сомкнули каре против дворца Ростопчина, нам объявили, что весь наш полк назначен нести караул, и никто ни под каким видом не смог отлучаться. Но, несмотря на приказ, через полчаса вся площадь была покрыта всякой всячиной… тут были разных сортов вино, водка, громадное количество сахарных голов, немного муки, но хлеба не было». Спустя несколько часов, вернувшись из пикета, Бургонь увидел уже не гвардейцев, а какой-то балаган. «Наши солдаты были одеты кто калмыком, кто казаком, кто татарином… а другие щеголяли в богатых мехах». Правда, Бургонь объясняет все это тем, что «солдаты входили в дома на площади, чтобы потребовать еды и питья, но, не находя ни души, сами брали, что им нужно». Одна маленькая деталь: все эти дома на площади были заперты, и прежде чем «войти», надо было взломать ворота и двери, а нередко ружейной пальбой разогнать слуг, оставленных для охраны имущества.

А вот свидетельство уже не сержанта, а офицера гвардии из свиты Е. Лабома. Приближаясь 15 сентября с отрядом конных гвардейцев к Кремлю, на Красной площади Е. Лабом и его спутники встретили «толпу солдат, открыто торговавших краденым товаром».

Вскоре грабить начала вся армия Наполеона. Прямым результатом этого разбоя стало резкое падение дисциплины, традиционно всегда очень высокой во французской армии. Солдаты не слушались не только младших офицеров, но и генералов. Роман Солтык, польский граф и генерал на французской службе, в своих мемуарах «Наполеон в 1812 году» приводит такой эпизод. Едва он и генерал М. Сокольницкий заняли 15 сентября дом графини Мусиной-Пушкиной, как ночью к ним ворвалась орава пьяных гвардейцев, искавших вино. Р. Солтык попытался их урезонить и даже вытащил шпагу, но гвардейцы пошли на него с оружием. Только то обстоятельство, что наполеоновские молодцы были во хмелю и потеряли координацию, спасло «генерала свиты его императорского величества» от перспективы быть поднятым на штыки распоясавшимися «ворчунами».

Пожар разгорался. Это окончательно лишило французское командование контроля над армией: спасаясь от пожара, полки и дивизии перепутались, все бежали или вон из города или на обширные подмосковные поля, к воде. С 16 по 20 сентября вакханалия грабежей достигла апогея. Они сопровождались теперь открытым мародерством – у уцелевших жителей, большинство которых спасалось в каменных соборах и церквях, солдаты отбирали ценные вещи, не останавливаясь перед тем, чтобы при обыске раздевать даже женщин. Французская актриса Луиза Фузий, приехавшая в Россию еще до войны и оказавшаяся в это время в Москве, в своих вышедших в Париже в 1818 году воспоминаниях «Пожар Москвы» писала: Москва являет собой «город, разграбленный дотла…».

Грабежи и мародерство солдат Наполеона не смущали – ведь он сам объявил Москву военным трофеем. Тревожило его другое – огромные запасы продовольствия и фуража для лошадей сгорели во время пожара. Не случайно, вернувшись 21 сентября в Кремль, после того как пожар затих, он приказал всей армии срочно убирать урожай овощей и картофеля, собирать копны сена с обширных московских огородов и заливных лугов вдоль Москвы-реки. Это, впрочем, не решило проблему снабжения армии. Все тот же Е. Лабом, один из наиболее проницательных мемуаристов кампании 12 года, позднее писал: «Этот город был снабжен продовольствием на восемь месяцев, и французская армия, занимая его, предполагала дождаться в нем весны и тогда двинуться в поход (на Петербург) с резервными войсками, которые раскинулись лагерем в Смоленске и на Немане. Пожар же в Москве принудил нас к быстрому отступлению в разгар самого сурового времени года».

Очень тревожило Наполеона и другое – начавшееся разложение армии. Он не раз говорил: «Моя армия составлена так, что одно движение поддерживает ее. Во главе ее можно идти вперед, но не останавливаться и не отступать; это армия нападения, а не защиты». Но он остановил свою армию – и где! – в огромном брошенном жителями богатом городе, после столь трудного, длительного и кровопролитного похода через всю Европу и половину европейской России.

Здесь-то и проявились все скрытые пороки «великой армии». На марше, когда армия ночевала в поле, на бивуаках, под контролем офицеров и военно-полевой жандармерии, тоже были случаи грабежей и мародерства. Но в отданной на разграбление Москве все это превратилось в систему. И самое главное – именно здесь выяснились все отрицательные стороны самого принципа денежного поощрения, на котором строилась вся наполеоновская военная машина. Постоянно разлагая солдат и офицеров подачками, Наполеон сам себе создал армию, где прежние солдатские доблести – честь, храбрость, верность отчизне – уже давно подменились чистоганом. В занятой Москве проявились самые низменные инстинкты ветеранов «великой армии». Оставшиеся жители не переставали удивляться, как быстро, разграбив чужое имущество или сняв с женщин украшения, наполеоновские солдаты пускали все это на продажу.

Особенно встревожило Наполеона то, что его главная опора – верные старые гвардейцы-«ворчуны» прямо на глазах превратились из воинов в мелких торговцев.

Бивуаки полков были похожи на «барахолки». Даже во временной резиденции Наполеона под Москвой, у Петровского дворца, куда он 17–20 сентября перевел, спасаясь от пожара, часть своей армии, прямо под его окнами раскинулась огромная «барахолка». «Армия страшно радовалась награбленным вещам, – свидетельствует Е. Лабом, – …лагерь совершенно не походил на армию, а скорее имел вид громадной ярмарки, где военные, преобразившись в купцов, продавали за бесценок драгоценные вещи».

Явление Богородицы и святого Сергия во время пожара в Москве. 1831

Стремясь не допустить падения дисциплины, Наполеон вторично (после пожара) категорически запретил пускать линейные войска в центр Москвы. Туда снова вошла только гвардия. И что же? «…Явившись снова в Москву, – вспоминал офицер французской линейной пехоты, – гвардия решительно всем овладела… так как после пожара, вернувшись на развалины домов, гвардейцы рылись в подвалах, в которых жители припрятали провизию, вина, ликеры и всякого рода предметы, и вот – гвардейцы устроили себе лавочки и открыли для армии торговлю чем только можно. Подобное поведение окончательно вооружило против них всю армию, которая в насмешку называла их „московскими купцами“… То, что говорю, могу подтвердить, так как сам купил себе сукно на одном подобном базаре, устроенном гвардейскими гренадерами».

Наполеон оставался в сожженном городе, предаваясь печальным размышлениям, и даже впал в раздражение, полагая, что этим демонстративным актом варварского неповиновения нарушены правила цивилизованного ведения войны. Он рассчитывал накормить свою армию за счет русских, а в отношении его не было проявлено даже элементарного приличия.

На восьмой день своей мнимой победы Наполеон снизошел до письма Александру в Санкт-Петербург, в котором признал, что его победоносная армия оказалась в тяжелом положении, и умолял Александра чтить «хотя бы остатки прежних чувств».

Александр I отверг все его предложения: «Я отращу себе бороду и лучше соглашусь питаться хлебом в Сибири, нежели подпишу стыд моего Отечества и добрых моих подданных».

Оставаться в разоренной Москве было опасно, в Великой армии началось брожение, и Наполеон двинул свою армию к Калуге. В начале октября французы покинули Москву.

Когда Наполеон покинул Москву, Кутузов преградил ему дорогу в южные теплые и хлебные губернии и, после кровопролитных боев под Малоярославцем и под Красным, принудил отступать по разоренной смоленской дороге.

С этого момента стратегическая инициатива перешла к русской армии.