ВОРОН

Если не считать тиканья напольных часов в прихожей, в доме стояла полная тишина. Обычное дело для этого времени суток. Я прошла на кухню, неся букет роз, который принесла домой из своего магазина, нашла вазу и улыбнулась, глядя в окно.

Лето почти закончилось, но мы все наслаждались последними тёплыми деньками, проводя каждую возможную минуту на пляже, который был виден из нашего дома.

Когда мы с Мэйсоном осматривали этот дом, то сразу поняли — это наше место, навсегда, и всё благодаря его расположению. С крыльца, опоясывающего дом, было всего полсотни шагов до того, как пальцы ног утонут в мягком песке пляжа, а каждое утро мы просыпались под нежный шум прибоя.

Это был наш личный рай.

Наполнив вазу водой, я расставила розы в идеальной композиции и отнесла их в гостиную, поставила вазу на полку и отступила на шаг, позволив взгляду побродить по фотографиям в рамках, окружавших свежий букет.

В каждой рамке хранились снимки счастливых воспоминаний. День нашей с Мэйсоном свадьбы. Фотография, запечатлевшая момент, когда он впервые держал на руках своего сына, Эрика. В другой рамке — фото двухлетнего Эрика, держащего на руках свою новорождённую сестрёнку, Робин. Снимок всех нас вчетвером с моей мамой и Натаном, когда мы отдыхали в Орландо.

Мама долго не могла простить Мэйсона за то, что он солгал ей о моей «смерти», но после рождения Эрика она наконец смогла отпустить обиду, приняв, что он скрывал правду в моих же интересах.

Мой взгляд упал на одно из моих самых любимых фото — снимок, сделанный много лет назад, на котором Эрик был запечатлён ещё до своего убийства. Он был на сцене, играл со своей группой, держа в руках гитару и запрокинув голову, выкрикивая слова собственной песни.

Спустя десять лет я всё ещё по нему скучала. Мы с Мэйсоном хранили память о нём, рассказывая детям всё: о том, как он играл в рок-группе, как был другом мамы и папы, и что он — часть нашей семьи, даже если они не могут его увидеть.

С момента моего пробуждения из комы ни я, ни Мэйсон не возвращались в Хэдли-Пик и никогда не навещали могилу Эрика. Но эта фотография была нашим способом чтить его память.

Остальные снимки постоянно напоминали нам, как нам повезло. Как борьба за выживание в те несколько лет после выхода из комы оказалась стоящей. Были дни, когда я хотела сдаться. Дни, когда меня захлёстывало раздражение из-за того, что моё тело отказывалось работать как следует, и я погружалась в пучину депрессии. Дни, когда травмирующие воспоминания побеждали, и на сеансах терапии я либо рыдала, либо кричала на терапевта в ярости.

Но я была полна решимости пройти через это. Грим и остальные и так отняли у меня достаточно, и я не собиралась позволить им победить и отнять моё будущее, как они так усердно пытались это сделать.

Мэйсон был рядом со мной на каждом шагу. Он был моей постоянной опорой. Моей скалой. Моим всем. Его любовь ни разу не поколебалась.

Наша жизнь круто изменилась к лучшему, когда шесть лет назад я забеременела. Мы не планировали детей, и, честно говоря, не думали, что я вообще смогу их иметь. Врачи предупреждали, что некоторые функции моего организма могут так и не восстановиться после повреждений, причинённых в ту ночь, когда на меня напали «Гадюки», и последующей комы.

Но вот оказалось, что у нас не один, а двое чудесных детей.

Снаружи донёсся звонкий смех, и зов семьи отвлёк меня от фотографий. Я вышла через заднюю дверь, прошла пятьдесят шагов через наш сад, открыла калитку и ступила на пляж.

Вдали Эрик гнался за Робин, моя четырёхлетняя дочка заливисто смеялась, глядя на попытки брата поймать её, а за ними обоими пристально следил их отец.

Мэйсон больше не работал в полиции, он устал бороться с несправедливой системой. После той бесконечной поддержки, что он оказал мне, он переучился на психолога и теперь работал с детьми и подростками из неблагополучных семей, помогая им изменить жизнь к лучшему. И он был чертовски хорош в своём деле. За эти годы он изменил бесчисленное количество судеб.

Мои ноги утопали в песке, пока я шла к ним, и я улыбнулась, когда Мэйсон присоединился к погоне, подхватил обоих детей и заключил их в объятия.

— Папочка! — взвизгнула Робин, пока он кружил их, а затем её голубые глазки заметили меня. — Мамочка вернулась!

Она вывернулась из его рук и помчалась ко мне так быстро, как только могли нести её маленькие ножки. Я опустилась на колени и раскрыла объятия.

— Привет, птенчик, — сказала я, называя её тем прозвищем, которым мы с Мэйсоном звали её с той минуты, как выбрали ей имя³.

Её маленькое тельце врезалось в меня, и она обвила мою шею ручками. Я поцеловала её в щёку, как к нам подбежал Эрик, присоединившись к объятиям. Прижимая к себе детей, я встретилась взглядом с Мэйсоном, который приближался к нам с любящей улыбкой на лице.

Моё сердце забилось о рёбра, как это всегда бывало при виде него. Никогда не наступало момента, чтобы меня не переполняло огромное чувство любви, когда я была рядом с ним.

Когда он остановился перед нашей тройкой, я отпустила детей и поднялась. Его руки тут же обняли меня — ему нужно было прикасаться ко мне так же сильно, как и мне к нему.

— Добро пожаловать домой, Чернокрылая, — он прижался губами к моим, поначалу нежно, но потом поцелуй стал глубже.

— Фу-у-у, — Эрик издал звук, будто его тошнит. Он был в том возрасте, когда любое проявление нежности между родителями вызывало у него отвращение.

Мы с Мэйсоном разомкнули объятия, оба посмеиваясь, пока он трепал сына по голове.

— Не ворчи, приятель. Однажды и ты найдёшь того, кто станет твоей родственной душой.

Эрик нахмурился, а Робин сияла, её любопытные глазки перебегали с Мэйсона на меня.

— Кто хочет попкорна, пока будем смотреть фильм? — спросила я.

— Я! — взвизгнула Робин. — Я могу выбрать?

— Сегодня моя очередь выбирать, — возразил Эрик.

Мы с Мэйсоном переглянулись с ухмылкой. Эрик и Робин были лучшими друзьями. За исключением тех случаев, когда дело доходило до выбора фильма, — они никогда не могли договориться, и обычно нам приходилось смотреть два фильма подряд, чтобы прекратить их пререкания.

Мы бы не променяли это ни на что иное.

— Может, в этот раз выберем мы с мамой? — сказал Мэйсон, обнимая Эрика за плечи.

Свободной рукой он взял мою руку, а я в свою очередь взяла за ручку Робин. Мы вчетвером двинулись по пляжу обратно к дому.

К нашему дому.

МЭЙСОН

С годами кошмары Рэйвен стали случаться реже, но иногда они всё же возвращались.

Тихий вздох разбудил меня. Я протянул руку, включил ночник и увидел, что моя жена сидит, тяжело дыша, а её тело покрыла лёгкая испарина.

— Всё хорошо. Ты в безопасности, — сказал я, приподнимаясь и придвигаясь ближе, чтобы обнять её за плечи.

Она прижалась ко мне, давая себе минуту, чтобы перевести дыхание и воспользоваться техниками, которым научил её терапевт. Когда её дыхание выровнялось, она отстранилась.

— Всё хорошо. Это просто кошмар, — произнесла она, напоминая себе, что всё, что она видела, — ненастоящее.

— Что приснилось?

В первые годы после возвращения кошмаров Рэйвен отказывалась говорить о них, но после нескольких совместных сеансов терапии она поняла, что, скрывая их, лишь усугубляла своё состояние. Теперь, когда ей снились кошмары, я всегда спрашивал, что произошло, чтобы она могла разделить со мной свою ношу.

— Всё как обычно. Грим стоит над кроватью и говорит, что ждёт меня.

Я ненавидел видеть печаль в её глазах. Ненавидел то, что спустя все эти годы Грим до сих пор находил способ преследовать её.

Я прикоснулся к её лицу и, наклонившись, нежно поцеловал.

— Грим гниёт в аду, Чернокрылая. Он больше никогда не сможет тебя ранить, — прошептал я, касаясь её губ. — К тому же, ему пришлось бы сначала пройти через меня.

— Мой герой, — рассмеялась она, глядя на меня с обожанием в глазах.

— А то, — я снова поцеловал её, и тяжёлое напряжение, сковывавшее нас, начало отступать.

Я отстранился, прижавшись лбом к её лбу. Мы замерли так на несколько долгих мгновений, вглядываясь в глаза друг друга, заглядывая в самые глубины наших душ, укрепляя связь, что уже никогда не разорвётся.

Её пальцы нежно коснулись поблёкшего шрама у меня на боку.

— Ты нужен мне, Мэйс, — прошептала Рэйвен, и в её голосе прозвучала отчаянная нота, от которой у меня мгновенно пробежал ток по всему телу.

Я никогда не мог отказать ей, когда она говорила, что нуждается во мне. Иногда ей нужно было, чтобы я просто слушал, пока она изливает свои тёмные воспоминания. Иногда — чтобы мы сидели в полной тишине, пока она разбирается в своих мыслях. А в другие времена, как сейчас, ей нужно было почувствовать что-то иное, кроме боли, что причинил ей Грим.

Мои губы вновь нашли её губы, и она приоткрыла рот, позволив нашим языкам встретиться. Лёгкий стон вырвался из неё, когда я перешёл от её губ к линии подбородка, затем ниже по горлу, сдвинул бретельку ночнушки с её плеча и коснулся поцелуем обнажённой кожи.

Кровь прилила мне в пах, когда я уложил её на спину и, склонившись над ней, продолжил целовать её тело, продвигаясь всё ниже. Найдя подол её ночнушки, я приподнял его, Рэйвен помогла мне, извиваясь, и вот она уже совершенно обнажена.

Её ноги раздвинулись, когда я расположился между ними, стянул боксёры и сбросил их, прежде чем нависнуть над ней, прижавшись пульсирующим членом к её входу.

Когда Рэйвен вышла из комы, прошли месяцы, прежде чем она позволила мне прикасаться к ней, и почти год, прежде чем мы снова занялись сексом. Я не мог позволить себе ничего, кроме терпения — ей нужно было время, чтобы осмыслить то, что с ней сделали Грим и остальные, и найти способ понимать, что внутри неё именно я, и никто иной.

На это потребовалось время. Ей потребовалось мужество, чтобы позволить мне исследовать её тело, вкушать его и находить способы отгонять её травму, но мы справились. Теперь секс стал для Рэйвен способом продолжать исцеляться. Способом вернуть себе право согласия. Способом брать то, в чём она нуждалась, а не лишаться этого.

Мы оба простонали, когда я вошёл в её влажную сердцевину. Рэйвен обвила руками мою шею, а ногами мою талию. Не отрывая взгляда от её глаз, я сделал несколько медленных движений, заворожённо наблюдая, как её глаза наполняются светом.

Секс для нас с Рэйвен никогда не был просто физическим актом. Каждый раз, когда я был внутри неё, наши сердца начинали биться в унисон, а наши души сплетались ещё теснее. Мы становились единым целым.

После нескольких ритмичных движений мной овладело всепоглощающее желание проникнуть в неё ещё глубже. Я перевернул нас так, чтобы она оказалась сверху, оседлав меня, затем сел, входя в неё глубже.

Рэйвен сменила положение, закинув ноги за мою спину, а я обхватил её за поясницу, прижимая к своей груди. Мы двигались в едином ритме, наше горячее дыхание сливалось воедино, и мы не могли оторвать друг от друга взглядов.

Наши движения становились всё быстрее, отчаяннее, в погоне за кульминацией. Когда её мышцы сомкнулись вокруг меня, и она, запрокинув голову, достигла пика, я поцеловал впадинку у её горла, прежде чем последовать за ней и излиться в неё.

Задыхаясь, мы оба рухнули на спину. Я притянул её к себе, и она прижалась к моему боку, издав счастливый вздох.

— Я люблю тебя, Чернокрылая, — прошептал я.

— Навсегда? — я почувствовал, как её губы растянулись в улыбке у моего ребра.

— Навсегда.

Я поцеловал макушку её головы, и на моём лице тоже возникла улыбка.

КОНЕЦ.

Перевод выполнен DARK DREAM.

Если вам понравилась книга, то поставьте лайк на канале, нам будет приятно.

Ждём также ваших отзывов.