Во тьме начинается хаос. Мечутся ослепительные лучи, звучат тревожные голоса, работники гостиницы тщетно умоляют сохранять спокойствие. Схватившись за голову, я поворачиваюсь то в одну сторону, то в другую. Стеклянная дверь разбита, из рамы торчат осколки, и от этого она похожа на рот с выбитыми зубами.

– Куда она побежала? Мне кажется, поранилась до крови.

– Кинулась прямо на стекло.

– А генератор? Не работает, черт его дери!

Вокруг меня вьются нервные разговоры; мимо, толкаясь, ходят люди. И тут мои ноздри щекочет острый, слегка химический запах, отдающий золой. Принюхиваюсь. Неужели это… дым?

Сразу вспоминаю фотографию в зеркальных стенах лифта и толстую сигару, которую отец зажал в зубах. Но ведь этого не может быть! Это мне кажется. Или я сошел с ума?

– Извините… послушайте! – зову сотрудницу гостиницы, которая стоит, испуганно прижав пальцы к губам.

Она оборачивается, будто в трансе.

– Слушайте, я не уверен, но, кажется, пахнет ды…

Пронзительный, пульсирующий сигнал пожарной тревоги наполняет здание.

Паника в зале крепнет и вскипает фонтаном. Огоньки телефонов пляшут, дети кричат, и я затыкаю уши. Наверху, в номерах, без присмотра остались сотни электроприборов, а еще есть скрытая проводка, в каминах тлеют угли. В такое время только безумец устроил бы учебную тревогу, а значит, объяснение лишь одно: в «Кувастине» пожар.

– Дамы и господа, послушайте! – настойчиво призывает голос с нордическим акцентом, стараясь подняться над всеобщей истерикой и металлическим визгом сигнализации. – А ну, тихо!

Он теряет самообладание, точно взбешенный учитель, и, как ни удивительно, это действует: все пристыженно замолкают.

– Пожалуйста, прошу вас, проходите к выходу и берегитесь осколков. Наш сборный пункт – на террасе виски-бара. Следуйте за персоналом гостиницы и не… – Он издает какой-то слабый хнычущий звук. – Не волнуйтесь.

Сигнализация визжит не переставая. Эти невыносимые механические вопли отдаются в мозгу, и, пока мощный поток толпы увлекает меня к выходу, я тупею от шума и гама, словно контуженый. Присматриваюсь, не видно ли пламени. Пожар у нас или на другом этаже? Это адское пламя или просто неисправный детектор дыма? Скорее всего, даже персонал ничего не знает.

У выхода образуется пробка. Пока мы толкаемся и топчемся по осколкам, внезапно включается свет, и вдоль всего коридора синхронно вспыхивают лампы. Люди молитвенно складывают руки, вздыхают с облегчением. Генератор наконец ожил, хоть и несколько поздновато для того бедолаги, который пробил стеклянную дверь.

Вскоре мы уже бредем вверх по наклонному коридору на первый этаж, и сотрудники начинают раздавать перчатки, шарфы и верхнюю одежду – в основном это пуховики с эмблемой гостиницы, хотя нескольким счастливчикам достаются шубы из меха полярной лисы, которые висели на стенах в холле. И вот мы в баре, оттуда выходим на террасу, где нас встречает монотонный, сердитый гул снежной бури. Здесь много открытых каминов и обогревателей, но, пока не было электричества, да еще и при таком ветре, воздух стал ледяным.

Глядя вдаль сквозь бурлящие снежные валы, застегиваю куртку до самого верха и подтягиваю манжеты перчаток. Близится вечер, темнеет быстро, и лесная чащоба кажется еще более мрачной, густой и непроницаемой, чем обычно. Эта великая природная стена подступает к нам со всех сторон.

Внезапно за каменными бассейнами и водопадами, среди заснеженных деревьев, я замечаю пару красных точек, парящих в двух метрах над землей.

Быть не может!

«Вас, друзья мои, посетил Хийден Хирви. Демон в образе лося…»

История, рассказанная Хенриком, разумеется, была частью театрального действа. И пусть в тот вечер в обсерватории я видел все собственными глазами, однако я прекрасно понимаю, что вокруг было темно, всюду лежал снег, торчали ветки, а существо мелькнуло всего лишь на мгновение. Когда Инка показала мне жуткую картину Йоханны, я любезно напомнил себе, что демонический лось – это миф. Детская страшилка.

Так что же это такое? Чьи глаза углями тлеют среди покрытых наростами стволов? Если это не Хийден Хирви, то кто тогда, Флетчер? Эти глаза выглядят в точности так, как на картине Йоханны. Ты же не станешь отрицать. И эти самые рога – с кровью на левом – ты видел за кустами по дороге в гостиницу из окна машины.

Это существо из ада. Оно здесь, прямо перед тобой.

Пока сотрудники шепчутся друг с другом, я медленно отделяюсь от группы и выхожу во двор. В лицо бьет снег – от холода он стал жестким, колючим, как иголки чертополоха. Когда иду, поскрипывая ботинками, мимо бассейнов, стараюсь дышать ровнее и глубже, ведь такой непогоде ничего не стоит одолеть человека.

Под покровом деревьев метель немного ослабевает, но лесной сумрак не дает мне расслабиться. Над головой нависают черные узловатые ветви, похожие на гигантские пальцы, и чем дальше я углубляюсь в чащу, тем ничтожнее и слабее кажусь сам себе. Я оглядываюсь в поисках горящих красных глаз и рогов, но вскоре понимаю, что окончательно потерял животное из виду. Нужно быть опытным охотником, чтобы напасть на след в таком густом подлеске, однако вряд ли есть кто-то более далекий от этого ремесла, чем я.

«В детстве надо было идти в скауты», – думаю я и вдруг в просвете между ветвями вижу знакомую постройку.

Я вышел к хижине Йоханны. Если верить фотографиям в том маленьком блоге, когда-то здесь была солидная деревня. А потом жилища почему-то снесли. Осталось только три дома: два из них уже стали развалюхами, а в третьем люди появляются лишь от случая к случаю, из любопытства. Это достопримечательность для туристов.

Сегодня дверь открыта… Очень странно в такую погоду. Йоханна, конечно, не осталась бы здесь в метель, да и никто другой тоже. Но что, если она все-таки там? Вдруг она была в хижине, когда отключился свет, и все о ней забыли? Она такая хрупкая. Нельзя оставлять ее одну в мороз.

Продираясь сквозь ветки, бреду по неровной лесной подстилке. Когда подхожу совсем близко к хижине, на фоне далекого воя сигнализации слышится новый и какой-то отвратительный звук: влажное, жадное чавканье, будто бы в доме кто-то ест.

Вся моя смелость уходит на то, чтобы протянуть руку и медленно приоткрыть дверь, из-за которой по-прежнему доносятся мерзкие хлюпающие звуки. С моего прошлого визита в доме ничего не изменилось: на пне по-прежнему стоит металлический чайник, в камине догорают поленья; под потолком облаком висит дым. Однако, вглядевшись в мглистый сумрак по ту сторону очага, я каменею от ужаса: в углу кто-то есть.

У дальней стены, спиной ко мне, стоит то самое существо, за которым я отправился в лес. К его шкуре прилипли куски коры и щепки, из меха во все стороны торчат ветки, а его рога почти царапают потолок. Стиснув зубы, боясь дышать, я вдруг понимаю, что чавканье сменилось новым звуком – почти человеческим. Кажется, существо говорит само с собой.

Оно вполголоса бормочет что-то неясное, как плохо настроенное радио. Мое сердце леденеет, в груди вращается каменный жернов, я покрываюсь холодным потом. Что бы это ни было, оно умеет говорить. У него есть язык. И через каждые несколько слов его речь прерывается тоненьким смехом – безумное хихиканье рассыпается в дымном воздухе.

Существо умолкает, приподнимает голову, прислушиваясь. А затем начинает поворачиваться. Оно делает это медленно, точно фигурка в настенных часах. Его длинные передние ноги согнуты, с боков окровавленными клочьями свисает мех. Я вижу морду, и кровь стынет у меня в жилах: это череп без кожи, покрытый трещинами, в его черных глазницах горят багровые, как угли, глаза. Мне хочется выскочить отсюда и нестись что есть духу. Но когда я уже готов спасаться бегством, зверь начинает ковылять к очагу, и в слабом янтарном свете угасающего пламени я вдруг замечаю в дыре на месте носа человеческую кожу. Я открываю рот от удивления.

Это маска!

Возможно, череп лося и настоящий, но его давно уже отделили от тела, сделав частью маскарадного костюма. Я даже вижу маленькие дырочки, высверленные в скулах, и резинку, что продета сквозь них.

Вблизи, при свете, прекрасно видно, что это не чудовище, а женщина в костюме!

– Боже мой! Йоханна!