Дальше по коридору кто-то лежит. Кому-то из гостей стало плохо?

Подбегаю. Это британка, Бет. Она без сознания, изможденное лицо бело как мел, спутанные волосы прилипли ко лбу и щекам.

Опускаюсь на колени:

– Бет? Вы меня слышите?

Сначала она не реагирует, но, когда я кладу руку ей на плечо, начинает приходить в себя.

– Бет? Что с вами? Где ваш муж?

Она открывает глаза, убирает волосы с лица. Едва узнав меня, цепенеет от ужаса.

– Нет… нет, не трогайте меня!

Морщась, с трудом садится и отползает к стене.

– Уходите!

– Тише, тише, – поднимаю обе руки. – Успокойтесь. Все в порядке.

– Нет, не в порядке, – упрямо трясет она головой, тараща глаза. – Все кончено. А виноваты вы!

– Почему? В чем моя вина?

Плечи Бет вздрагивают, изо рта вырывается судорожный всхлип. Она кладет на горло руку.

– Весь этот кошмар, что здесь творится… он из-за вас. Я знаю. Я никому не говорила о «Смол-ток».

По-прежнему сидя на корточках, подаюсь вперед:

– Расскажите, что случилось.

Она дрожит и часто, прерывисто дышит. Моргает, чтобы убрать слезы с глаз.

– Вы сами знаете. Продали записи моих сеансов отелю, а потом включали их у нас в номере… и взломали телефон Джеймса… и теперь все кончено. Все кончено.

Я прикрываю ладонью рот, вспомнив, как Бет вела себя вчера в обсерватории. Так вот за что она меня ругала – в номерах транслируют личные записи из «Смол-ток»! Но, ради всего святого, зачем? И как они их раздобыли?

В голове далеким тревожным эхом звучит голос начальника моей службы безопасности: «Вы не замечали ничего странного? Боюсь, кто-то хочет разнюхать о вас побольше… Стоит ли подвергать себя риску ради какого-то отпуска?»

– Послушайте, Бет. – Снова касаюсь ее плеча, и на этот раз она не отодвигается. – Я тут ни при чем, поверьте.

Она поднимает глаза и смотрит на меня как растерянный ребенок:

– Откуда я знаю, правду ли вы говорите?

– Со мной происходит то же самое.

Бет выпрямляет спину. Похоже, ей теперь хочется сказать мне пару ласковых, однако нам сейчас нужно подумать о персонале гостиницы. Весь предыдущий час я просидел в интернете, стараясь найти в шведском реестре умерших информацию о мертворожденном брате Инки. Я убежден, они с Хенриком что-то скрывают: в списках за последние пятьдесят лет нет ни строчки о Руско Хайлендере.

Тихо, но настойчиво обращаюсь к Бет:

– Те, кто за этим стоит, знают вещи, которых им знать не положено, и я думаю, что Хенрик и его до…

– Простите, что перебиваю.

Бет поднимает голову, и я резко оборачиваюсь.

Перед нами стоит Инка.

– Вам нужна помощь? – спрашивает она с невинным видом.

Нервно оттягиваю воротник. Давно ли она подошла? Успела услышать об утечке данных из «Смол-ток»?

– Нет… кажется, все нормально.

Помогаю Бет встать.

– Мне просто стало нехорошо, – бормочет она, поправляя блузку.

Пока Бет пытается привести в порядок волосы, дочь Хайлендера молча созерцает ее неопрятный вид и заплаканные глаза.

– Мне придется проводить вас в цокольный этаж. Надеюсь, вы не против, – наконец говорит Инка, сцепив пальцы рук на животе.

– Зачем это?

– Буря усилилась, – кивает она в сторону занесенного липким снегом окна в конце коридора. – Могут возникнуть проблемы с электричеством, так как на линии в такую непогоду случаются обрывы. Цокольный этаж – наиболее безопасное место: там есть собственный генератор. Мы, конечно же, накормим и напоим вас.

В нерешительности потираю шею. Инке я не доверяю ни капли, но как тут отказаться? Нужно делать вид, что мы ничего не подозреваем. Кроме того, в баре к нам присоединятся другие постояльцы, и тогда мы сможем с ними переговорить, закинуть пару-тройку удочек. Узнать, какие пожары стараются раздуть отец и дочь.

– Спасибо, что не бросили нас.

Подставляю Бет локоть, но она качает головой, одергивая манжеты блузки. Поворачивается к Инке:

– Значит, мы идем в бар?

– Да.

Бет возмущенно сопит, ее щеки и шея покрылись пятнами. Мысль о том, что нужно переместиться в бар, почему-то ее расстроила.

– Все нормально? – спрашиваю одними губами, и она торопливо кивает.

– Лифт в той стороне, – говорит Инка. – Следуйте за мной.

Пока мы шагаем по коридору, я со стыдом вспоминаю, как неуклюже оправдывался сегодня, когда проник в тот закрытый коридор. Хайлендер и его дочь копались в личной информации гостей, а я за ними шпионил. Кто бы поверил, что я забрел туда случайно? Предлог был смехотворный, и мы все это понимали. Наша взаимная ложь тоньше паутинки и вот-вот порвется.

В лифте Инка быстро жмет на кнопку цокольного этажа, и мы в напряженной тишине погружаемся в чрево гостиницы. Я смотрю в зеркало, вспоминая тот жутковатый фокус, который мне показали в день приезда, – старую фотографию, оживленную искусственным интеллектом. Мое лицо менялось, молодело, и юный двойник, глазеющий на меня с той стороны, выглядел до мурашек настоящим. С тех пор я всегда ходил по лестнице из страха еще раз увидеть что-то подобное. Мне бы и сейчас отвернуться, но устоять я не в силах и снова встречаюсь взглядом со своим отражением.

Теперь Флетчер в зеркале стал немного старше – ему недавно исполнилось двадцать. Одет аккуратно – в рубашку с воротничком на пуговицах и блейзер. Позирует на лестнице нашего дома в Бель-Эйр. По бокам стоят нарядные по случаю воскресенья родители. Отец зажал в зубах свою фирменную сигару, и я клянусь, что почти чувствую запах дыма, что поднимается над ее тлеющим кончиком, – густой пряный аромат с нотками горелого мускуса, характерный для кубинских сигар. И по сей день стоит мне только его почувствовать, как я сразу переношусь в детство. После ужина отец достает из коробки сигару «Монтекристо», чтобы совершить свой ежевечерний ритуал, и пряный аромат растекается по дому, наполняя каждый уголок.

Фотография, внутри которой я сейчас оказался, была сделана за несколько месяцев до того, как наша семья распалась навсегда.

«…Пока не одумаешься, тебе в этом доме не место…»

«…Ты слышал, что сказал отец, Флетчер? Убирайся с глаз долой!»

Первым мальчиком, которого я поцеловал в своей жизни, был Элайджа Мейфер. Случилось это на летних каникулах, когда я, окончив колледж, вернулся домой. Мои родители устроили в тот день свою легендарную садовую вечеринку – она была ежегодной традицией семейства Рен. Сияло калифорнийское солнце, шампанское текло рекой, а возле дома собрались друзья, соседи и почетные гости из числа местных высокопоставленных лиц.

Мы с Элайджей с детства вращались в одном кругу. Жили по соседству, учились в похожих школах, оба окончили магистратуру по психологии, я – в Стэнфорде, а он – в Гарварде. Мы не были близкими друзьями, но я чувствовал, что мы с ним похожи и он вполне может оказаться таким же, как я. В то лето что-то в нем расцвело: плечи стали шире, взгляд – уверенней. Мы захмелели, напившись мохито, и уединились в мамином розарии. Сидели, говорили о колледже и любимой музыке, о лучших сериях «Принца из Беверли-Хиллз» и о планах на будущее. Обо всем на свете и ни о чем в особенности. Никто из нас ни в чем не признавался, все случилось само собой. Мы просто поцеловали друг друга, и это было волшебно. Будто бы я только что научился дышать.

Сейчас, по прошествии лет, это кажется забавным. Все вышло как в избитом анекдоте: два голубка из Лиги плюща милуются в кустах, где их случайно застает садовник. Однако в реакции моих родителей не было ничего смешного. Я унизил их в глазах всего света, и они твердо решили меня покарать. Рены никогда не прощали обидчиков.

Они, я думаю, всегда подозревали, что я гей. Я об этом догадывался по тем косым взглядам, которые отец бросал на меня за ужином, по маминым постоянным упрекам, что я никак не заведу себе девушку. Уверен, они надеялись, что это лишь этап, который я перерасту, или, может быть, что отец вправит мне мозги с помощью виски, мужских разговоров по душам и язвительных шуточек насчет женщин. Однако ничего не получилось. Я остался таким, какой есть, и, когда они в конце концов убедились в этом, я стал им противен.

Отец назвал меня слабаком и дегенератом, а мать – закоренелым эгоистом, который намеренно разрушил их мечты о внуках. Братьев или сестер у меня нет, так что я нес факел в одиночку. Будущее, которое представляли себе родители, – семейные посиделки в Санта-Барбаре, сын и его красавица-жена, малютки Рен, скачущие вокруг, – исчезло, пошло прахом из-за моего постыдного извращения. Оно, помимо всего прочего, считалось грехом и ставило под угрозу их репутацию. Родители хотели, чтобы окружающие завидовали тому, как высоко взлетело благородное семейство, а не морщились, услышав о порочных наклонностях сына. Обезумев от стыда, я со слезами вымаливал прощение, но они были непреклонны. Они сказали, что не хотят меня больше видеть, и указали на дверь.

Удалили меня, как опухоль.

Все это пробудило страх, который долгое время таился в самой глубине моей души и который я никогда не решался высказать. Страх, что я чужой; что мои родные – люди одной плоти и крови со мной – меня не любят, а значит, любить меня вообще невозможно; что я какой-то неправильный человек и этот дефект не исправить.

«Ты же не голубой, Флетчер?»

С того дня я больше не встречался с Элайджей. Просто избегал его, не отвечал на звонки, пока он не бросил попытки связаться со мной. Со временем я замкнулся в себе, превратился в имитацию человека, корпоративного робота. Я на автомате прошел все процедуры, получил диплом и начал свой бизнес. Я посвятил себя разработке «Смол-ток» и стал глух ко всему, что не касалось работы: к дружбе, близости, любви. Кроме родителей и Джорди, я никогда ни с кем не обсуждал свою сексуальность и не собираюсь делать этого впредь. Не могу представить, что когда-нибудь обрету счастье с другим человеком.

Мать и отец были старше, чем родители большинства моих сверстников. Они много лет пытались зачать ребенка, а здоровье отца пошатнулось задолго до нашего разрыва. Он начал быстро угасать. В итоге у него нашли рак гортани – из-за сигар. Несколько лет назад он умер, и я впервые переступил порог его дома, приехав на похороны. Я надеялся, что мама после стольких лет оттаяла и что теперь, когда отца больше нет, она меня примет.

Однако было поздно.

Те слова, что она бросила мне, выставляя вон из дома, возможно, были сказаны в гневе, но время не лишило их смысла. Мать осталась при своем мнении и считала, что отец тоже не изменил бы своего.

Я украдкой смотрю на Бет, которая забилась в угол кабины и стоит, зажмурив глаза. Едва увидев ее за ужином в день приезда, я сразу понял, что ее сильно ранили и, скорее всего, это был кто-то из родителей. Я прекрасно знаю симптомы. Понимаю, как несколько жестоких фраз, услышанных от родного человека, могут отправить тебя в пике на всю оставшуюся жизнь. По ее виду было ясно, что она живет с этой болью уже много лет и что ей необходимо проработать это с психологом.

Какая горькая ирония.

– Это ваши родители, мистер Рен?

Лифт остановился. На меня задумчиво смотрит Инка.

– Простите, что? – слегка теряюсь я.

Она переводит взгляд на зеркало, в котором наш семейный портрет медленно тает, словно финальный кадр какого-то фильма.

– На фотографии. Это ваши мама и папа?

– Да, – отвечаю я, опустив взгляд на ботинки. Смотреть ей в глаза невыносимо. – Да, верно.

– По-моему, они вами очень гордились, – говорит она, и двери лифта открываются.