Британка очаровательна. Я наблюдаю за ней с тех пор, как пришел на ужин. Она все время поправляет платье; взгляд у нее испуганный, на щеках румянец. Она здесь абсолютно не в своей тарелке.

Потягивая старомодный бурбон (не люблю шампанское младше двадцати лет), любуюсь ее пепельно-золотистыми волосами и линией шеи. Она хороша, но если бы ей кто-то об этом сказал, она бы не поверила. Кто-то из ее близких, возможно отец или мать, глубоко ее ранил, и она много лет не может справиться с этой травмой. Она была бы идеальным клиентом для «Смол-ток». Страдающий комплексами цифровой абориген[5], который не может позволить себе «нормальную» терапию.

Скажем прямо, она и ее супруг – люди небогатые. Это я понял с первого взгляда. Они еще молоды; вероятно, проводят медовый месяц. Однако даже при таком раскладе они сюда никак не вписываются: в местах, подобных «Кувастину», люди без денег источают страх. Он сочится у них из пор.

– Ваше главное блюдо, доктор Рен.

К моему столу подошла консьержка. Один ее кивок – и передо мной появляется каменное блюдо. На нем небольшой, но идеальный по форме стейк и глазированный пастернак с ломтиками свеклы и трюфеля.

Если речь Хенрика не просто игра словами для рекламы, то это блюдо должно быть как-то связано с моим прошлым. Только вот оно слишком обычное, и мне трудно привязать его к какому-то моменту. Я, наверное, тысячу раз ел нечто подобное.

– Спасибо вам, Инка, – благодарю я, пока официант стелет мне на колени салфетку. – Что тут у нас?

Ее глаза лукаво поблескивают.

– Попробуйте. Возможно, вы сами нам скажете.

Рассекаю ножом мягкое, сочное мясо – лезвие скользит легко, не нужно прилагать ни малейшего усилия. Ровная розовая поверхность мяса на срезе блестит, истекая сливочным маслом. Режу снова, теперь поперек, чтобы получился кубик, и вонзаю в него вилку.

Говядина тает на языке, и я расплываюсь в улыбке.

– Боже! – промокаю салфеткой уголок рта. – «Каса» на Манхэттене, Роберт Уинстон! Это его фирменное филе миньон!

Инка польщенно кивает:

– Вы ужинали там в июле две тысячи восемнадцатого со старым другом Келвином Роем, репортером из «Уолл-стрит джорнал». Вы пили…

– «Эрмитаж», девяносто седьмого года, – произносим мы с ней одновременно, и по ее сигналу в моем винном бокале вырастает высокий столбик темного, почти черного шираза.

– Привкус каштана – вот что его выдает, – объясняю я, наслаждаясь послевкусием. – Говорят, Уинстон трет каштан на терке и добавляет в масло.

Приподнимаю бокал и легонько кручу его, чтобы вино подышало.

– Великолепно! Вы в точности повторили вкус.

– Нашим поварам пришлось потрудиться.

Я делаю глоточек «Эрмитажа», вспоминая, какое удовольствие было написано на лице Келвина, когда он попробовал его впервые.

Сладковатая пряность и темные фруктовые ноты, аромат сырой земли.

– Роберт Уинстон хорошо бережет свои секреты, – добавляет Инка с видом заговорщицы. – Мне сказали, что соус бермонте пришлось переделывать семнадцать раз.

Я поднимаю брови:

– Впечатляет!

– Благодарю, мистер Рен.

Она в шутку салютует коллегам, коснувшись виска кончиками пальцев.

– А теперь позвольте вас покинуть.

Персонал синхронно отступает, растворяясь в полумраке, и я снова остаюсь один среди журчания беседующих голосов.

Разобрав миниатюрную башенку глазированных овощей, насаживаю кусочек на вилку, добавляю пластинку трюфеля и отправляю все в рот, а затем откидываюсь на спинку стула и наслаждаюсь игрой вкусов. Все точно так же, как было в «Каса» семь лет назад. Это блюдо, точно машина времени, переносит меня из ледяной финской глуши в духоту летнего Нью-Йорка, к нетерпеливым гудкам таксистов, далекому клаксону грузовика и гулу многолюдных улиц.

– Сентябрь две тысячи девятнадцатого, – возвращает меня к реальности голос в другом конце зала.

Хенрик Хайлендер стоит, положив руки на спинки стульев британской парочки. Перед ними на столе – два свертка из фольги, несколько стаканчиков картофеля фри и два напитка в картонных стаканах с пластиковыми крышками и соломинками.

– А точнее – вечером двадцать четвертого сентября…

Девушка смотрит на стол то ли в изумлении, то ли в ужасе.

– …вы встретились в бургерной «Пять парней» на вокзале Виктория. Вы тогда были едва знакомы, но вскоре вам суждено было узнать друг друга намного лучше. – Хенрик указывает рукой на пакетики. – Джеймс на всякий случай заказал дополнительную картошку…

Британец подмигивает жене, та старается улыбнуться, но губы ее не слушаются.

– …Мне показалось, молодоженам будет приятно, если приезд в «Кувастин», а к тому же еще и День святого Валентина они отметят, вспоминая в мельчайших подробностях свою первую встречу.

«Молодоженам! – замечаю с долей самодовольства. – Я так и знал!»

Из полумрака выныривает официант с двумя запотевшими баночками на серебряном подносе и торжественно подает их на стол. Это действо выглядит почти издевательски, но у меня есть подозрение, что так и задумано.

– Лучший мохито от «Теско»! – восклицает Хенрик, посмеиваясь.

Непонятно, предназначен ли этот спектакль только для молодой пары или должен привлечь внимание всех присутствующих, но звучный голос хозяина отлично слышно на весь небольшой зал.

– Ваш любимый коктейль, Бет, контрабандой доставленный в бургерную вашим будущим мужем!

Красная как рак новобрачная испепеляет взглядом сначала картошку, а потом супруга. Вид у нее униженный.

– Обалдеть! – заявляет Джеймс, ничего не замечая, и разворачивает огромный горячий бургер.

В воздух поднимается пар. Моих ноздрей касается запах мяса, и я чувствую легкую тошноту – последний раз я ел чизбургер чуть больше двадцати лет назад.

Молодой муж вгрызается в бургер, точно голодный подросток. По его запястью стекает струйка желтоватого жира из котлет. Он делает перерыв, чтобы с хлюпаньем всосать через трубочку напиток, – по-моему, в стакане молочный коктейль, – а я тем временем рассматриваю его одежду, купленную в торговом центре, и дешевую стрижку, представляя, что мог бы сказать его жене, если бы она была одной из моих клиенток. Вы счастливы в браке, Бет? Как вы относитесь к отцу?

– За нас, принцесса!

Раздается звонкий щелчок, и Джеймс, открыв мохито, поднимает банку в воздух. Бет смущенно чокается с ним и опускает глаза. Она смотрит на еду, как осужденный, который впервые оказался в тюремной столовой. Бедняжка! Это ведь ее медовый месяц.

– Ба! Да это ведь не кто иной, как Флетчер Рен!

Перестав наблюдать за бриттами, я обнаруживаю, что Хенрик уже вернулся на свое место, которое находится как раз напротив моего. У стола вырастает официант, чтобы налить ему вина, но тут же скрывается, повинуясь движению хозяйской руки.

– Добрый вечер, мистер Хайлендер, – отвечаю, привстав. – Приятно наконец познакомиться с вами.

Во время рукопожатия он накрывает мою руку своей свободной другой. Странный жест. Будто бы мы с ним близкие люди.

– Пожалуйста, зовите меня Хенрик.

Когда мы садимся снова, я ловлю его любопытный взгляд на моих изуродованных пальцах. Обычно я стараюсь, чтобы они не попадались никому на глаза, но сегодня расслабился. Это, должно быть, из-за вина.

Кладу руку на колени.

– Ужин выше всяких похвал. Вы совершили настоящее чудо, Хенрик. Я на седьмом небе.

– Такова и была наша цель.

Я вспоминаю отели мира, в которых мне довелось побывать: ультрасовременные небоскребы Дубая, дворцы Индии, подводные капсулы Мальдивских островов. Отельеры высокого полета не раз беседовали со мной, но в основном потому, что видели в этом выгоду для своего бизнеса. Однако Хенрик, похоже, действительно хочет узнать нас поближе.

– Вы с таким вниманием относитесь к гостям. – Я делаю большой глоток вина. – Насколько могу судить, это редкость.

Он качает головой, играя этой мыслью, как теннисным мячиком, и наконец соглашается:

– Полагаю, да. Но, видите ли, для меня это единственный способ управлять гостиницей. Я принимаю вас в свою семью.

За его плечом появляется официант и подает ему виски в маленьком хрустальном бокале.

– Прошу извинить мою жену за то, что она не смогла присоединиться к нам сегодня. Она в последнее время быстро устает, – говорит Хайлендер, собираясь выпить. – Вы ведь не женаты?

Он пристально смотрит на меня поверх бокала. Взгляд волевой и твердый, как кремень. Я читал об этом аспекте его личности, когда готовился к поездке: загадочная театральность сочетается в нем с почти обескураживающей прямотой.

– Нет, не женат.

Он неторопливо цедит свой виски.

– Мне, Флетчер, доводилось принимать судьбоносные решения. Многие из них повлияли на жизни сотен, даже тысяч людей, а более отдаленные последствия невозможно даже представить. Такой уровень ответственности вам, конечно, знаком. Но знаете ли вы, какое решение я считаю самым важным?

Отвечаю покаянной улыбкой. Мне уже совершенно ясно, куда он клонит.

– Брак?

– Брак, – эхом повторяет он, кивая. – Возможно, я самую чуточку предвзят, но, думаю, вы сочтете Йоханну весьма необычной женщиной.

Он вытягивает руку с растопыренными пальцами, словно маг, бросающий заклинание.

– Вокруг нас лежит земля предков моей жены, Сюнккасало, Темная чаща. – Хенрик щурится, будто бы видит что-то сквозь стены. – Это волшебный край, окутанный легендами, место с богатейшей историей. Здесь жили целые поколения родственников Йоханны, и, когда мы приехали сюда погостить после свадьбы, я поставил себе целью вернуть ее домой. Она всегда хотела удалиться в Сюнккасало, но, скажем прямо, дела тут были плохи, пока я не построил «Кувастин». Землянки – чудесные памятники прошлого, но современному, цивилизованному человеку в них не выжить. А теперь у моей жены есть великолепный дом, и до места, где она родилась, рукой подать. Вы ведь заглянете к ней на чашку горячего паннукахви?

Я разрезаю корешок пастернака надвое вдоль.

– Непременно. Вообще-то, я собирался сделать это завтра утром.

Он довольно кивает и быстрым взглядом обводит комнату: проверяет, как там гости. Я тем временем успеваю положить кусок в рот.

– Семья – это все, Флетчер, – говорит он. – Да, так и есть. Вы близки с родными?

Я откладываю нож и вилку. Возможно, это стандартный вопрос, который услышишь на терапии от любого психолога, но в роли пациента я чувствую себя некомфортно.

– Не очень.

– А почему? – морщит лоб Хенрик.

– О… – машу рукой. – По разным причинам. Ничего такого, что заслуживает внимания.

Как ни странно, мой ответ, кажется, пробудил его любопытство. И тут, когда я уже представил, что Хайлендер сейчас удвоит усилия и начнет выпытывать подробности, он оборачивается на стуле и показывает на другой конец комнаты.

– Наша консьержка… Вы, наверное, уже знаете, что она моя дочь.

Инка разговаривает с коллегой. Бросает на нас быстрый взгляд, услышав свое имя, и улыбается мне, однако, если не ошибаюсь, старается не встречаться глазами с отцом.

– Когда она окончила университет, весь мир был у ее ног. Умнейшая девушка. Она магистр в области компьютерных наук. Ее взяли бы куда угодно, но она выбрала остаться с нами. – Хенрик проводит пальцем по ободку бокала. – В этом проекте меня больше всего радует, что мы работаем бок о бок с дочкой. Я сначала думал, что она тут не задержится, но скоро уже год, как мы открылись, а она не теряет энтузиазма.

Он прав. Мы с Инкой мало общались, однако она произвела на меня самое приятное впечатление. Идеально выполняет работу, вежлива, прекрасно умеет выражать свои мысли, одета со вкусом. И даже разбирается в кулинарии.

Хенрик приглаживает волосы.

– Я просто хочу сказать: что бы там ни произошло, вы должны помириться с родными. Иначе будете потом жалеть.

Тем временем Инка уверенно и аккуратно переливает вино в графин. Довольно необычно, что молодая женщина с такими перспективами выбрала гостиничный бизнес, пусть даже семейный, тогда как ей были открыты двери престижных компаний в любой стране мира. Мне трудно ее понять. Особенно если вспомнить, что я сам чувствовал в этом возрасте к своим родителям. Когда они наконец решились изгнать меня из фамильного гнездышка, я одной ногой был уже за порогом. Ждал и не мог дождаться, когда уеду оттуда.

– Так или иначе, – продолжает Хенрик, почесывая бровь, – разве хорошо, что в День святого Валентина вы один? Полагаю, мои сотрудники ясно дали понять, что вы можете взять с собой еще одного человека.

Я поровнее укладываю на стейк ломтик трюфеля и разрезаю мясо. До того как Хенрик в красках живописал первое свидание молодоженов, мне и в голову не приходило, что сегодня День всех влюбленных.

– Предпочитаю путешествовать соло, – признаюсь я и подношу вилку ко рту.

Жую, надеясь, что расплывчатость моих ответов подскажет Хенрику, что пора бы закончить с подобными вопросами.

Вокруг позвякивают столовые приборы, а звук голосов чем-то напоминает шум волн. В очаге потрескивают поленья. На первый взгляд все спокойно, но все же за этим чувствуется какая-то скрытая напряженность – она висит в воздухе, точно сеть над головой ничего не подозревающего животного.

Хайлендер пристально смотрит на меня:

– Зачем вы приехали сюда, Флетчер?

Отвечаю не сразу – мне нужно прожевать мясо.

– Ну… концепция «Кувастина» меня заинтриговала. Как психолога.

– Это само собой. Но ведь вы один из самых занятых директоров Кремниевой долины, да и на любителя отдыхать вы не похожи.

Он подается вперед, и деревянное кресло тихонько скрипит.

– Зачем вы приехали на самом деле?

Промокаю рот салфеткой. Мне не нравится, что он, как хирург, стремится заглянуть в меня поглубже. Не нравится, как ловко он ведет допрос. У меня и правда была причина приехать сюда, но говорить о ней я не намерен.

– Поверьте, в мире нет ни одного места, подобного «Кувастину». – Я надеюсь, что моя лесть его утихомирит. – Мой бизнес вращается вокруг людей и их внутренней жизни, а ключевой принцип вашей гостиницы как раз с этим и связан. Думаю, на мой визит сюда можно смотреть как на… исследование.

Постукиваю пальцем по бокалу. Если мне повезет, Хайлендер на время отстанет.

– Исследование, – повторяет он, перекатывая слово во рту, как оливку. – Понимаю.

Хенрик смотрит на меня чересчур пристально, почти не моргая, но в тот самый момент, когда я уже готов отвернуться, он делает это первым и устремляет взгляд вглубь комнаты, где за раздвижными стеклянными дверями виднеются живописные горки камней и тонкие ленты водопадов. Вдали стеной поднимается густая чащоба.

– Лес можно услышать, – говорит Хайлендер, больше не глядя на меня. – Вы не замечали?

Я тоже смотрю в окно, за которым, словно пьяные, качаются на ветру деревья.

– Не так, как слышат всякие хиппи. Я имел в виду – буквально. Древесина щелкает, трещит от мороза. По ночам эти стенания не дают мне спать. – Он наконец поворачивается ко мне. – Лапландцы считают, что это духи – халтьяпуут, деревья-эльфы, – но мы-то знаем лучше. У деревьев нет сознания, Флетчер. Они за нами не следят. Разве такое возможно?

Мы снова встречаемся взглядами, и мне почему-то становится не по себе.

Это какое-то театральное представление?

– Мне кажется, вы слишком много работаете, мой друг, – добавляет Хайлендер, прежде чем я успеваю что-нибудь сказать. – Вечно что-то исследуете. Однако мы сейчас находимся на самом краю света, так почему бы не расслабиться? В «Кувастине» весь остальной мир – далекий сон. Пусть душа уснет.

Он осушает свой бокал до дна, не сводя с меня взгляда, точно один из тех портретов, которые, кажется, следят за тобой, где бы ты ни встал. Я привык, что меня рассматривают, но этот взгляд – другой.

Хенрик умеет действовать на нервы.

На ум приходят статьи о скандале с тестированием косметики. «ШВЕДСКИЙ МАГНАТ СТАЛ ФИГУРАНТОМ ДЕЛА О ЖЕСТОКОМ ОБРАЩЕНИИ С ЖИВОТНЫМИ». «АКЦИИ „Á VOUS“ ПАДАЮТ В ЦЕНЕ ПОСЛЕ УТЕЧКИ ИЗОБЛИЧАЮЩЕГО ВИДЕО». Мне снова вспоминается жалкое существо в лесу – его окровавленный рог, неуверенные движения и то, как оно испуганно пряталось за деревьями. В голове звучит предостережение Пола насчет детектива, который наблюдает за «Кувастином». По некоторым сведениям, детектив этот был как-то связан с парфюмерным брендом, проводившим испытания на животных, а бренд принадлежит Хайлендеру.

Долгий разговор с Полом меня встревожил. Обычно мы с ним обходимся парой-тройкой слов. И на прощание он попросил меня держать ухо востро.

Я смотрю на Хайлендера, стараясь понять, что означает непроницаемое выражение его лица, его безмятежная улыбка, – и что-то холодное сдавливает мне грудь. Сердце разрывается от мучительной тревоги.