Все думают, что мне плевать на чужое мнение, что оскорбления, троллинг и сальные взгляды мне как с гуся вода. А на самом деле совсем не плевать, я принимаю все это близко к сердцу. Иногда ночами не сплю, хожу по комнате, листаю сети, пью таблетки. Хочется кожу с себя сорвать.

– Я имел в виду, – говорит мне Матти на португальском, пока мы петляем между деревьями, – что зря ты строила консьержку. Нам и первый номер сгодился бы.

– Ага, – соглашается Роза, чуть не споткнувшись. – Она хотела помочь.

Мы шагаем по мрачному лесу, кольцом окружившему нашу гостиницу. Куртки застегнуты до самого верха, под ногами хрустит рассыпчатый снег. После экскурсии по гостинице Роза уговорила нас отправиться на прогулку, подышать свежим воздухом, пообщаться с птичками, пока готовят наш новый люкс. Люблю Розалину – она чистая, восторженная девушка, – но после такого длинного перелета мне нужен крепкий коктейль, а не прогулки на морозе.

Со вздохом останавливаюсь:

– Послушайте, котятки. Я знаю.

Они переглядываются.

– Что знаешь? – спрашивает, сдвинув брови, Роза. Она похожа на ребенка, который считает в уме.

– Знаю, что вела себя с консьержкой как скотина.

– А, ты об этом. – Она морщит носик. – И что?

Обнимаю обоих за плечи и притягиваю к себе. У Матти и Розы детство было не сахар, но им никогда не приходилось драться за еду. Они не знают, каково это – избить другого ребенка до беспамятства, чтобы не сдохнуть с голоду. Или сидеть в луже собственной мочи, пока рядом истекает кровью твоя мать.

– От людей в этой жизни просто так ни черта не получишь. – Сурово смотрю им в глаза. – Если тебе что-то нужно, придется это отобрать.

Кажется, мои слова их не убедили.

Роза теребит большой палец:

– А вдруг все решат, что мы типа… ужасные люди?

На секунду опускаю глаза, щелкаю языком. Как бы ей получше объяснить?

Показываю на гостиницу:

– Вы представить не можете, как живут эти богатые говнюки. У них есть все: слуги, частные школы, огромные яхты. Они бы ни капли не сомневались, а сразу потребовали и номер побольше, и подушки помягче. Вот и нам сомневаться нечего.

Поочередно смотрю им в глаза.

– Для меня вы двое – самые дорогие люди во вселенной, но вам надо быть пожестче. Говорю это, потому что я вас люблю.

– Наверное, ты права, – смущенно улыбается Матти.

– Тогда идите сюда.

Обнимаю их, и они зарываются лицами в пушистый мех моего капюшона.

Ро вдруг начинает радостно подпрыгивать.

– Смотрите! – указывает она куда-то через мое плечо. – Вон хижины, о которых говорила Инка. Давайте навестим ее мамулю, выпьем горячего кофе.

Я размыкаю объятия, и Матео потирает плечи, чтобы согреться.

– Нужно сначала договориться, Ро. Возможно, ее там нет.

– Ну пойдемте, – надувает губки Роза. – Ну пожалуйста! Хотя бы проверим, там ли она. Хочется взглянуть, как у них все устроено.

Неуверенно смотрю на Матти. Он пожимает плечами.

Поднимаю руки:

– Ладно, ладно. Уговорила. Идем пить кофе у безумной лесной старухи.

Хижины, чем-то похожие на эскимосские иглу, стоят на поляне, окруженной мохнатыми елями. Они построены из длинных тонких бревен, а сверху покрыты дерном, мхом и листьями, отчего кажется, будто эти хибарки сами собой выросли прямо из-под земли.

Пока мы идем к самой большой из них, у меня появляется нехорошее предчувствие. Мы об этой женщине вообще ничего не знаем, кроме того, что она живет в глуши и очень плохо говорит по-английски. А вдруг она двинутая?

– И что будем делать? – спрашиваю тихо. – Постучим? Или позовем ее? Просто заглянем?

Матти легонько толкает меня локтем:

– Думаю, лучше постучать. Домик такой крошечный. Если она там, услышит.

В хижине только одно мутное оконце, но оно так заляпано всякой липкой дрянью, что сквозь него ничего не видно. Дверь в сколах и трещинах. Не снимая перчатку, я решительно стучу три раза.

Нет ответа.

Опускаю капюшон и прижимаюсь к двери ухом. Внутри неприятная тишина. Не слышно даже потрескивания дров в очаге. Я понимаю, что мы зря теряем время.

Стучу еще. За дверью по-прежнему тихо.

И тут сквозь нее просачивается странный звук. Липкое клокотание. Сначала его почти не слышно, однако оно становится все громче. Звук движется – он начался вверху, затем спустился, – будто существо, которое издает его, ползает по стенам.

Роза и Матти таращатся на меня с окаменевшими от испуга лицами. Теперь они тоже услышали. Черное, жидкое клокотание, в котором нет ничего человеческого. Внезапно звук начинает плыть в нашу сторону, ускоряясь до мерзкого чавканья, словно голодная собака заглатывает куски окровавленного мяса.

Сердце уходит в пятки.

– Что за… дичь?

Дверь вздрагивает от удара, и мы отбегаем, нервно смеясь. Ждем следующего, но ничего не происходит.

– Что это? – выдыхает Роза.

– Понятия не имею…

Смотрю через плечо. Сердце колотится в ребра. Наступают сумерки, и лес кажется гуще, чернее, чем выглядел издали. Стена деревьев будто пульсирует у меня перед глазами.

– Пошли отсюда.

– Идем, – кивает Матти, дрожа всем телом.

Натягиваю на голову капюшон и поворачиваю в сторону гостиницы.

– Не знаю, как вам, а мне надо выпить.

В розовом ведерке на льду лежат запотевшие банки пива. Я взираю на них презрительно.

– «Антарктика»! – вопит Матео в восторге. – Сто лет не пил.

Он сует одну банку мне, другую Розе и откупоривает свою, скрючив палец. Делает первый жадный глоток, а я тем временем рассматриваю свою баночку. На рисунке стоят лицом к лицу два пингвина, почти касаясь друг друга клювами. По странному совпадению они с карикатурной точностью повторяют логотип «Кувастина».

Поворачиваясь на месте, оглядываю наш люкс. При друзьях я не подала вида, но это самое шикарное место, где мне доводилось жить. Номер – скорее даже апартаменты – расположен на нескольких уровнях, соединенных короткими парящими лестницами без опор и перил. Его освещают лампочки, свисающие сверху на черных проводах. Каждая из трех огромных кроватей стоит на отдельной высокой платформе в круге желтоватого света. Внизу находится зона отдыха с роскошными мягкими диванами; большой телевизор висит над чашей напольного камина, в котором танцуют язычки пламени. Здесь преобладают графитово-серый и матовое золото; пахнет ванилью и сандалом – ароматом моих любимых свечей. И над всем этим доминирует гигантское – во всю черную стену – окно. Из него открывается вид на отдельную террасу, джакузи, бассейн, кабинку мини-сауны и лес, что высится вдалеке.

Просто нереальная красота.

И вот среди всего этого, будто по ошибке, оставили на полу гадкое резиновое ведерко, набитое дешевым пивом, которое обычно бывает на студенческих попойках.

Тянусь к телефону на кофейном столике.

– Это какой-то розыгрыш, наверное, – говорю я, высматривая в списке номер администратора. – Закажу шампанское. Не для того я отдала свой трехмесячный заработок…

Меня заглушает внезапный взрыв музыки, сотрясающей воздух. Бросаю трубку. Никаких колонок на стенах не видно, однако звук очень громкий: катится барабанная дробь, бодро пружинят аккорды фортепьяно, и блюзовый саксофон выдувает округлые, сочные ноты, а затем раздается голос певца, пронзительно зовущий кого-то. Это же «Hungry Heart» Брюса Спрингстина!

Счастье захлестывает меня.

– Не может быть! – вскрикивает Роза, схватив Матео за руку.

Он разинул рот от удивления:

– Это же наша песня!

Мы почти одновременно вскакиваем на ближайший диван, беремся за руки и начинаем прыгать в такт. Хохочем, подпеваем во все горло. Тут и спрашивать ничего не нужно; я и так знаю, что все сейчас вспоминают одно и то же – вечер, когда мы познакомились.

Это не просто наша любимая песня. Она играла в ту секунду, когда мы впервые встретились глазами в уголке бара где-то на задворках Лапы. Это была дешевая грязная забегаловка с ободранными бильярдными столами, сломанной мебелью и флагами стран Латинской Америки, нарисованными на бетонных стенах. Я в одиночку танцевала у старинного музыкального автомата. Меня в тот вечер бросил один моральный урод, с которым я встречалась. И когда заиграло «Голодное сердце», Роза и Матео подошли и встали со мной в кружок.

Случилось это три года назад. А сейчас мы запрокинули головы и орем во всю глотку, подпевая хору ликующих голосов. Это что-то невероятное – будто бы и правда вернулись в тот бар. Я, кажется, даже чувствую запах мела от бильярдных киев.

На большом экране медленно проступает что-то вроде скриншота из инстаграма. Да, точно. Там мое селфи, сделанное в той самой забегаловке.

Недоверчиво трясу головой. Это же пост из две тысячи двадцать второго! Люди, которые тут отвечают за соцсети – компьютерщики, или кто они там, – наверное, лет сто листали, чтобы его найти.

«Новые друзья… Спрингстин навсегда!» – гласит подпись под фотографией, на которой мы, все потные и замызганные, лыбимся как идиоты на фоне бразильского флага. В руках у нас банки «Антарктики».

Смеюсь. «Антарктика» – довольно паршивое пиво, и вряд ли его продают в Финляндии. Наверное, «Кувастин» заказал его специально для нас.

– Послушайте!

Я хватаю их за руки, потому что мы все еще слегка подпрыгиваем на диванных подушках.

– Вы же знаете, что вы для меня дороже всего на свете?

Они радостно кивают.

– И ты для нас, – говорит Матти, а Роза крепко сжимает мою руку.

При виде наших открытых банок, стоящих рядком на кофейном столике, я чувствую, что вот-вот расплачусь.

– Вы моя семья, понимаете?

Мы трое не случайные соседи. Народ считает, что мы живем в одном доме, потому что мы инфлюенсеры и это нечто вроде рекламной уловки, но мы через столько всего прошли вместе. Я за них умереть готова.

Матео в прошлом году сделал операцию по смене пола, и его начали травить в Сети. Стандартные персонажи – ультраправые фанатики, диванные воины, боты, – но Матти от этого было не легче. Он милый и нежный; куда ему против хейтеров? Он хотел удалить страницу, но я отговорила. Он тогда был почти неизвестен, однако я видела, что его ждет большое будущее, и встала на его защиту. Пылая праведным гневом, записала несколько видео, и они завирусились по всему миру.

Тем же летом, когда Роза пыталась завоевать себе имя в модельном бизнесе, я сделала ей лучший подарок, какой только смогла придумать. Меня давно уговаривали сняться обнаженной, но я все не решалась. Я знала, что это станет бомбой, и мы с Розой устроили парный фотосет, после которого количество ее подписчиков улетело в небеса.

Мы втроем больше чем просто друзья. Мы связаны. Мы одной крови.

– И ты для нас как родная, – говорит Роза, поглаживая пальцем мое запястье. – Без тебя мы бы ничего не добились. Это правда.

Матео тянет меня за рукав:

– Днем мы не хотели тебя ругать, Джорд. Мы тебя любим больше всего на свете. А здесь… – Он восхищенно вздыхает. – Это просто нечто!

В «Голодном сердце» весело бренчат клавиши, и Брюс распевает свое «ла-ли-ла». Матти и Ро обнимают меня, а с экрана смотрю я из прошлого – огромные подведенные глаза, чернющие от туши ресницы; голова слегка запрокинута, чтобы подчеркнуть линию подбородка. Сердце сжимается. Тогда у меня была всего тысяча фолловеров, но я уже знала секрет. Умела зацепить аудиторию.

Может, в интернете я и веду себя как пустышка, но я не дура. Я понимаю, как люди на меня смотрят. Они видят макияж, украшения, тело и думают, что в голове у меня ветер, что я легкомысленная и глупая. Джорди Сантьяго. Шлюшка, которая лезет всем в глаза.

Сказать по правде, мне на это плевать. Особняк, фолловеры, слава не имеют никакого значения. Главное – эти двое рядом, потому что, когда вырос без родных, привыкаешь полагаться на друзей. Принимаешь от них что угодно, просто чтобы чувствовать связь. Будто бы ты – часть семьи.

Неправда, когда говорят, что мне нужны только лайки. Мне на самом деле нужна любовь.

– Джорди? – обвивает рукой мое плечо Роза. – Все в порядке?

Вздрагиваю, очнувшись:

– Д-да. Все хорошо.

Песня затихает.

– Мне пора готовиться к записи. А вы тут веселитесь дальше.

Спрыгиваю с дивана и беру чемодан.

– Вот круто будет! – хлопает в ладоши Матти. – Народ с ума сойдет, когда услышит…

Я вхожу в самую большую из двух ванных комнат. Тут есть тропический душ, и ванна с закрученными краями, и красивый каменный пол. В приоткрытую дверь летит голос Эда Ширана. Это песня «Bad Habits» – еще одна из того вечера, когда мы познакомились. Матти и Ро визжат от восторга.

Встречаюсь взглядом со своим отражением в большом тонированном зеркале, и вокруг рамы автоматически вспыхивает подсветка. Внимательно изучаю лицо, проверяя, все ли в порядке после перелета, затем увлажняю губы и хлопаю ресницами.

Я давно хотела сделать объявление. Мое агентство готово, мы распланировали всю кампанию целиком. Опыта у меня достаточно, так что могу сказать наверняка – это будет бомба. Интернет взорвется.

– Джорди! – пищит Матео, стараясь перекричать Ширана. – Как же продумано! Они о нас все знают!

– Такая работа! – кричу в ответ и тянусь включить воду. – За это им и пла…

Я замираю, внезапно увидев кое-что. Музыка в комнате гремит, друзья подпевают невпопад, но от всей души, а я наклоняюсь, обхватив внушительных размеров латунный кран, и рассматриваю нижний угол зеркала.

Там кто-то нацарапал послание.

«Eu vejo você, Pequenina».

Кончиком пальца провожу по бороздкам, а сердце колотится все быстрее. На стекле не просто какие-то слова. Надпись сделана на португальском! Это уж точно не совпадение.

«Я вижу тебя, малышка».

Отводя руку, замечаю, что она дрожит, и прижимаю ее к груди. В косметичке – пузырек с таблетками. Как хорошо становится, когда закинешь их в рот! А мне так нужен покой. Хотя бы на минуту.

Мама покончила с собой, когда мне едва исполнилось пять. Другой родни нет, и никто не расскажет, что за человек она была и почему это сделала. Кроме ее жестокой смерти, у меня осталось о ней всего три воспоминания.

Запах ее духов: ананас и маракуйя. До сих пор ищу такие, но так и не нашла. Иногда мне кажется, она делала их сама, чтобы сэкономить деньги.

Яркий цвет ее лака для ногтей. Насыщенно-красный, как вишня в сахарном сиропе.

И наконец, ласковое прозвище, которым она меня называла. Шептала его мне в волосы, когда я не могла уснуть от голода. Когда возле нашей хижины раздавался топот сапог, а на улицах выли бродячие собаки.

Pequenina.

Малышка.