Проводив Анну до двери подъезда, Яков задержал ее ручку в своей и нерешительно поднес к губам. Медленно поцеловал. Случившееся в ресторане умопомрачение грозило вот-вот снова затопить все сознание и подсознание. Как он хотел перевернуть эту ручку и с упоением покрыть горячими поцелуями ладошку. Сгрести ее в охапку и целовать лицо, шею. Вытащить эти чертовы шпильки и ловить губами рассыпающиеся локоны! Увидеть ее закрытые в истоме глаза и прикоснуться нежно пальцами к таким манящим губам. От этих мыслей, вихрем проносившихся в голове, сердце подпрыгивало и падало, как на американских горках.

«Зо-о-лу-у-шка, посмотри на часы. С двенадцатым ударом твоя голова превратится в тыкву», — в свойственной ему издевательской манере напомнил о необходимости прощаться Штольцев II.

— Спокойной ночи, Анна Викторовна! Я Вам очень благодарен за сегодняшний вечер.

Яков отпустил руку девушки и зашагал к машине.

Стряхнув наваждение, Анна открыла дверь подъезда. Но дальше пойти не смогла. Прислонившись к стене, она тихонько заплакала. Слезы катились по щекам, слезы горькой обиды и разочарования. Как же так! Она ведь не дура, и фантазировать на пустом месте не привыкла. Краем глаза она видела, что Яков неотрывно следил за ней, пока она танцевала с незнакомцем. Слышала, как сбивалось его дыхание, пока она лечила его палец. Чувствовала, как дрожала его рука, когда он прикоснулся к ее обнаженной спине. По ней снова прокатилась горячая волна, будто вновь на коже ощутила его руку.

«Есть две вещи, которые нельзя сымитировать — интеллект и страсть». Страсть была, она в этом уверена. Но что тогда? Страшная догадка заставила похолодеть все ее существо: у него есть другая женщина. И как ни странно, от этого слезы прекратились. Хотя бессонная ночь была обеспечена.

Добравшись домой, Штольцев первым делом разделся и встал под холодный душ. Ледяные струи падали на голову, плечи, спину, но Яков не чувствовал. Душевная боль переполняла его и никак не могла найти выхода.

«Господин надворный советник! Извиняюсь за беспокойство. Вы решили себя насовсем уморить или воспалением легких ограничимся?» — вывел из состояния прострации знакомый голос.

Яков только сейчас ощутил, как закоченел. Придется достать согревающее.

Вот и все. Как больно терять. Сегодня впервые за много лет он почувствовал себя человеком. Живым человеком. Какой огонь бушевал в нем! И кстати, у этого огня есть имя — Ревность. О том, что такое понятие существует, он, безусловно, знал. Сколько убийц получали смягчение приговора при выяснении, что убийство было совершено на почве ревности. И он этого никак не мог понять. Какая еще ревность⁈ А вот такая! Когда ты готов убить всякого, кто прикасается грязными лапами к тому, что тебе дорого.

Как больно. Он чувствовал себя Железным дровосеком, который мечтал получить горячее сердце. На несколько часов получил. А теперь нужно опять превращаться в Железного Якова, как его называют в шутку друзья, и с опаской враги.

Но нет, он сейчас отчетливо осознал, что Железным Яковом больше не быть. У него теперь есть уязвимое место — это Анна. Но об этом никто не должен знать. Ни одна живая душа. А это значит, что путь к ней закрыт. Он не имеет права.

Полбутылки коньяка переместились в желудок Якова, но ожидаемого забвения это не принесло. На душе было горько и больно. Вот вспомнилось:

Февраль. Достать чернил и плакать!

Писать о феврале навзрыд,

Пока грохочущая слякоть

Весною черною горит.

Достать пролетку. За шесть гривен

Чрез благовест, чрез клик колес

Перенестись туда, где ливень

Еще шумней чернил и слез.

«Ну вот, уже и горячка пожаловала. Батенька, какой февраль⁈ Лето в разгаре!» — Штольцев II не на шутку обеспокоился.