Эмбер

Утро выдалось холодным — тем самым, что пробирается в кости старого дома и заставляет оконные стекла дрожать от дождя. Капли стекали по стеклу у моей кровати ленивыми струйками, размывая вид на улицу в мягкие серые и приглушенно-коричневые тона.

Был понедельник, и на короткий миг я позволила себе восхитительную мысль — перевернуться на другой бок и открыть магазин на час позже. В конце концов, в чем смысл быть самой себе хозяйкой, если нельзя позволить себе такую маленькую роскошь? Еще час под одеялом, натянутым до самого подбородка, слушая дождь, — звучало как чистое блаженство.

Но потом реальность напомнила о себе. Если я не работаю — магазин не приносит денег. Он не волшебный. Ему нужны мое присутствие, моя энергия, мои руки, расставляющие книги по полкам, и моя улыбка, превращающая нерешительных посетителей в покупателей. Жизнь несправедлива. Она никогда и не была справедливой.

Я вздохнула, потянулась и заставила себя встать. Деревянный пол холодил босые ступни, но знакомый скрип досок сопровождал меня по узкой лестнице на кухню.

Сначала — кофе. Всегда. Я засыпала молотые зерна в фильтр, и богатый аромат начал распускаться, когда горячая вода зашипела, проходя сквозь них. Запах наполнил маленькое пространство, такой уютный и заземляющий, точно так же пахло в доме моей бабушки.

Пока кофе заваривался, я разбила пару яиц в миску и взбила их до тех пор, пока желтки не превратились в золотые ленты. Бабушкин секрет — капля сливок и щепотка соли до того, как яйца попадут на сковороду. Я вылила их на разогретое масло, которое зашипело и растеклось по дну. Медленно помешивая деревянной ложкой, я складывала их друг на друга, пока они не стали мягкими и воздушными, почти как крем. В самый последний момент натерла сверху немного чеддера и дала ему расплавиться.

Я переложила яйца на тарелку и налила кофе в широкую кружку — пар поднимался над ней, словно приветствуя меня. Устроившись за маленьким кухонным столиком у запотевшего окна, я откусила первый кусочек. Вкус был точно таким же, как я помнила с детства: насыщенный, простой, чуть-чуть балующий. Объятие на тарелке.

И пока я потягивала кофе, мои мысли, предательские, как всегда, сразу же потянулись к моему свиданию с Дином.

Свиданию? Это вообще было свидание? Слово казалось одновременно слишком юным и слишком тяжелым. Люди вообще так еще говорят — «свидание»? Или язык изменился, пока я не смотрела? Когда я была подростком, свидание — это билет в кино, рожок мороженого, нервный поцелуй под светом фонаря на крыльце. А теперь? Что это? Кофе с мужчиной, рядом с которым мои стены начали рушиться так, как я не планировала?

Это было чем-то.

И все же мы даже не обменялись номерами. Ни одной цифры на салфетке, ни одной записанной в телефон. От этого осознания я тихо застонала в кружку. Ну надо же, какая я старомодная. Молодежь сейчас, наверное, сразу обменивается аккаунтами в соцсетях, ставит лайки, шлет эмодзи. Целые связи рождаются из смайликов. А я ушла, имея лишь воспоминание о его улыбке и эхо его голоса, произносящего мое имя.

И все равно, как бы это ни называлось: свидание, не-свидание, момент, ошибка, я поймала себя на том, что хочу поговорить с ним снова. Услышать его смех. Посмотреть, смягчаются ли его глаза так же, когда он говорит о Лане.

Я поставила кружку и позволила этой мысли задержаться. Дождь барабанил всё так же — ровно и неумолимо, словно решил составить мне компанию.

Когда я отперла дверь магазина, дождь уже хлестал стеной. Это был не приятный мелкий дождик, что тихо стучит по стеклу. Это был настоящий поток с неба, словно кто-то вылил ведро на весь город. Водостоки булькали от натиска, ручьи стекали по булыжной мостовой, и улица превращалась в мелкую реку.

Я остановилась прямо за дверью, наблюдая, как буря превращает мир за стеклом в акварель из серого и золотого. Капли так сильно били по окнам, что маленький колокольчик над рамой дрожал, и я пробормотала себе под нос:

— Надо было остаться в постели еще на час.

Мысль кольнула — наполовину раздражение, наполовину смирение. Что толку открываться раньше, если никто не осмелится пробираться сюда сквозь ливень?

И все же. Магазин был в моем распоряжении, и это чего-то да стоило.

Я поставила сумку за прилавок, поставила телефон на зарядку и включила музыку — мягкий осенний lo-fi (*Ло-фай — это стиль мягкой, уютной музыки с намеренно «шероховатым» звуком, создающей атмосферу спокойствия и уюта.) наполнил помещение. Легкое потрескивание, спокойный ритм, редкий шепот ветра вплетались в мелодию. Теперь ярость дождя за окном стала не угрозой, а просто фоном.

Засучив рукава кардигана, я повернулась к ближайшей полке. Книги почему-то любят менять местами, даже если их никто не трогает, а я любила возвращать их обратно. Это было как разглаживать морщины мира.

Я сняла стопку мягких обложек, протерла полку и начала расставлять их — корешками наружу, с балансом цветов, под нужным углом. На выставочном столе поставила в центр подсвечник в виде тыквы, вокруг разложила маленькие декоративные тыквочки, а у основания прислонила доску с надписью мелом: «Уютные книги для дождливых дней».

Снаружи буря свирепствовала сильнее, вода стекала по стеклам, словно мир пытался смыть с себя всё лишнее. Я поставила последнюю книгу на полку, отступила, чтобы полюбоваться порядком, и… оно накрыло меня. Нежеланная дрожь вдоль позвоночника, возвращающая к ночи, которую я так старалась забыть.

Два года назад. Дождливый вечер, погода почти как сегодня.

Звук был тем же — дребезжащие оконные рамы старой квартиры, город, утопающий в бесконечном сером. Я сидела на диване при тусклом свете лампы и смотрела, как стрелки часов проходят мимо десяти, одиннадцати, полуночи. Ужин остыл уже давно. Я смотрела на нетронутую пасту на столе и теребила подол своей рубашки до боли в пальцах.

Когда замок наконец щелкнул, сердце подпрыгнуло. Но это был не подъем. Это был страх. Тяжелый и безошибочный. Он вошел, стряхивая дождь с волос, пахнущий виски и дымом. Его рубашка была смята, галстук сунут в карман, будто он забыл о нем. Он даже не взглянул на меня.

— Где ты был? — мой голос прозвучал тихо, но острее, чем я собиралась.

Он швырнул ключи на стол — грохот заставил меня вздрогнуть.

— На работе.

— Уже за полночь, — сказала я. — Работа не длится так долго. Не твоя.

Его плечи напряглись. Он обернулся, лицо потемнело, глаза сузились, будто я обвинила его в преступлении.

— То есть теперь ты за мной следишь?

— Я волновалась, — я медленно поднялась. Горло сжалось, но слова всё равно вырывались. — Ты приходишь всё позже и позже. Не отвечаешь на звонки. Не объясняешь, где был.

Он рассмеялся — коротко, горько.

— Ты думаешь, я тебе изменяю, да?

Это слово повисло в воздухе, как лезвие. Я хотела забрать его обратно, вонзить себе в грудь, лишь бы не оставить его, между нами, но было уже поздно.

— Я просто… — глаза защипало. — Я просто хочу правды. Пожалуйста.

Он с силой ударил ладонью по столу. Звук заставил меня вздрогнуть.

— Боже, какая ты жалкая. Постоянно ноешь, постоянно подозреваешь. Ты вообще понимаешь, как это утомляет? Я работаю весь день, надрываюсь, а потом прихожу домой. И что? Вижу тебя, ревущую и обвиняющую меня в чем-то?

— Я не обвиняю…

— Обвиняешь. — Его голос взлетел до крика, острый, как нож. — Думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь, когда я опаздываю? Будто ждешь, чтобы поймать меня на чем-то. Ты параноик. Ты неуверенная. Ты… — он взмахнул рукой, и на лице отразилось отвращение. — Ты жалкое недоразумение, Эмбер.

Слезы полились — горячие и неостановимые. Я прижала ладони к лицу, пытаясь их сдержать, но рыдания всё равно вырвались наружу. Такие, что трясут грудь и царапают горло. Безобразные.

Он не двинулся. Не смягчился. Просто стоял, глядя на меня так, будто моя боль была еще одним его раздражителем.

И сквозь собственные рыдания я вспомнила то, что однажды сказала бабушка. Мы пекли печенье — мука опылила её фартук, её руки были теплыми, пока она формировала тесто. Она сказала: «Мужчина, который видит твои слезы и чувствует только злость — это не тот, кто тебя любит. Такой мужчина любит только себя».

В ту ночь её слова вернулись так ясно, что я почти слышала её голос сквозь бурю за окном.

Я опустила руки, щеки горели, глаза опухли. Он всё так же смотрел на меня с холодной яростью, будто я — досадная помеха.

— Посмотри на себя, — процедил он. — Еще удивляешься, почему мне не хочется домой приходить? Вот почему. Ты превращаешь всё в сплошное страдание.

Я не могла дышать. Комната стала меньше, дождь — громче. Всё тело трясло. Где-то глубоко внутри я знала: он уже дал мне тот ответ, которого я боялась. Не признанием, но своей жестокостью. Если бы в нем оставалась любовь — он бы не оставил меня стоять там одну, с одним лишь призраком бабушки, утешающим меня.

Память так вцепилась в меня, что я не заметила, как сжимаю полку в магазине, пока не моргнула и настоящее не вернулось в фокус. Снаружи всё так же ревела буря, но теперь это была всего лишь вода по стеклу. Не саундтрек к разваливающейся жизни.

Я медленно отпустила полку — пальцы ныли. Грудь всё еще болела от привидения той ночи. От стыда, беспомощности, того, как я умоляла о крошках доброты.

Может, это и к лучшему, что я не попросила у Дина номер. К лучшему, что у меня нет способа связаться с ним. Потому что вдруг я снова позволю себе надеяться и всё закончится так же? Что, если я повторю ту же ошибку?

Я прижала руку к груди и сделала долгий, ровный вдох. В магазине пахло корицей и бумагой — безопасно и привычно. Но внутри я чувствовала себя женщиной, которая всё еще учится ходить босиком по битому стеклу.

Может, я еще не готова.

Может, я никогда не буду готова.

И всё же, даже когда я пыталась убедить себя в обратном, перед глазами вновь всплыло тёплое, чуть смущённое лицо Дина.

Дождь так грохотал по окнам, что на миг мне показалось — мир за стеклом исчез совсем. Я всё ещё опиралась о полку, стряхивая с себя воспоминание, вывернувшее меня наизнанку, когда над дверью звякнул колокольчик.

В магазин впорхнула женщина, увлекая за собой бурю.

Ей было около тридцати, высокая, с длинными темными волосами, прилипшими влажными волнами к пальто. Каблуки чётко цокали по деревянному полу, пока она спешно закрывала за собой дверь, прерывисто дыша, словно бежала сквозь ливень. Её аромат добрался до меня раньше, чем голос — дорогой, многослойный, с нотами жасмина и мускуса, достаточно насыщенный, чтобы пробиться сквозь запах дождя.

Макияж у неё был мягкий, но безупречно выверенный — такой бывает у тех, кто учился у лучших. Дождь слегка размазал подводку вокруг её ярко-зеленых глаз, но это только усилило впечатление: она выглядела как картина, размытая слезами. У тонкой шеи поблёскивало изящное ожерелье, а когда она убрала волосы за плечо, я заметила вспышку света на обручальном кольце. Её сумка — гладкая, кожаная, строгая — принадлежала к тем вещам, что шепчут о старых деньгах, не повышая голоса.

— Простите, — быстро произнесла она. Тон вежливый, но собранный, будто извиняться ей не приходилось вовсе. — Надеюсь, я не помешала. Мне просто нужно было укрыться от дождя хоть на минуту.

— Конечно, пожалуйста. — Я вышла из-за прилавка, машинально включая режим хозяйки. — Можете поставить вещи вот сюда. Сейчас принесу полотенце.

Я поспешила наверх и достала из шкафа одно из самых мягких. Когда вернулась, она стояла у прилавка, аккуратно водрузив сумку на высокий стул.

— Вот, — сказала я, протягивая полотенце.

Она взяла его с благодарной улыбкой.

— Спасибо. Глупо было думать, что я успею добежать домой, прежде чем начнется дождь. Я только что сделала маникюр, а посреди улицы ветер вырвал зонт из рук. А потом, как назло, сел телефон. Настоящий день из тех.

Голос у неё был гладкий, утончённый, с тем едва уловимым оттенком, который появляется у тех, кого с детства учили осанке и манерам. Она бережно промокала лицо и волосы, стараясь сохранить остатки макияжа после встречи со стихией.

— Сочувствую, что вас так накрыло, — сказала я. — Можете остаться сколько нужно. Хотите кофе? Он поможет согреться.

— Было бы чудесно. — Она выдохнула, в этом выдохе проскользнула едва заметная дрожь, а потом протянула мне руку: — Я Александра. Александра Фэйрчайлд.

Фэйрчайлд. Имя отозвалось в памяти, словно колокол, ударивший где-то в другой комнате. Не могла вспомнить откуда, но оно явно что-то значило.

— Я Эмбер, — представилась я, пожимая её руку, а потом вернулась за прилавок и включила кофемолку. Её ровное гудение заполнило паузу между нами.

Пока аромат свежемолотого кофе разливался по комнате, Александра аккуратно накинула полотенце на плечи и огляделась.

— Какое приятное место. Не могу поверить, что никогда сюда не заходила.

— Большинство людей ищут книгу именно в дождливые дни, — сказала я легко. — Так что, думаю, стоит поблагодарить погоду.

Она улыбнулась, но это была отрепетированная улыбка — из тех, что безупречны и всё же прячут настоящую женщину глубоко под собой.

Когда кофе был готов, я налила его в чистую кружку и пододвинула ей. Она обхватила её ухоженными пальцами и выдохнула тихий вздох облегчения.

— Хотите кому-нибудь позвонить? — мягко спросила я. — Я могу отключить зарядку от своего телефона.

Её зелёные глаза потеплели.

— Если это не слишком.

— Совсем нет.

Я выдернула шнур и протянула его через прилавок. Она наклонилась и подключила свой телефон. В магазине стало особенно тихо — только барабан дождя и тихий шелест страниц в уголке для чтения, где книги терпеливо ждали чьих-то любопытных рук.

Женщина поднесла телефон к уху, её голос был спокоен, но пронизан извинением. Слова доносились обрывками, вплетаясь в равномерное шипение дождя за окнами. Прости… да, я должна была всё лучше спланировать… нет, больше не повторится. Голос — низкий, выверенный, но в нём слышалась слабая боль, что-то такое, что тронуло меня. Она напоминала мне саму себя — ту прежнюю, что научилась говорить мягко, даже когда сердце разбивается прямо в груди.

Я занялась стопкой закладок у кассы, чтобы не выглядеть так, будто подслушиваю, хотя ритм её разговора ясно доносился сквозь тишину.

После короткой паузы она пробормотала что-то, чего я не расслышала, и закончила звонок таким тихим вздохом, что он едва сдвинул воздух. Положила телефон обратно на прилавок, оставив его заряжаться, и придвинула ближе кружку.

Александра обхватила её обеими руками и осторожно отпила. Её ресницы опустились, и впервые с тех пор, как она вошла в мой магазин, её осанка расслабилась, а лицо смягчилось — стало менее безупречным и более человеческим.

— Спасибо вам еще раз, — сказала она. — Правда. Я ненавижу быть обузой, а я уже и так отняла у вас слишком много времени.

— Вы не обуза, — заверила я её. — Это дождь — обуза. А я рада, что вы зашли.

На это она улыбнулась снова — улыбкой уже настоящей, менее безупречной. Её взгляд скользнул по полкам, по столику с тыквами и свечами, по доске с надписью.

— Здесь очень тепло. Не только температура. Всё пространство.

— Спасибо, — сказала я, убирая за ухо выбившуюся прядь. — Именно этого я и хотела.

Она кивнула, снова пригубила кофе, потом посмотрела на меня.

— Это редкость, знаете ли. Найти место, которое будто создано, чтобы приютить тебя, а не просто обслужить. Вы сделали что-то особенное.

Её слова задели глубже, чем я ожидала, и я почувствовала, как сжалось горло. Спрятала это за лёгким смешком.

— Вы очень добры.

Мы разговорились. Сначала — о мелочах. Она рассказала о маникюре, о том, как ветер вырвал зонт и понёс её через улицу, пока она не сдалась и не побежала. Я — о том, как магазин поскрипывает, когда дождь давит на стены, и как это напоминает мне детство в доме бабушки. На несколько минут буря за окном словно растворилась, а тишина между нами перестала быть расстоянием и превратилась в приятную паузу.

Низкое урчание мотора выдернуло меня из этой тишины. Сквозь дождевые потеки на окне я увидела, как к тротуару плавно подъехала черная машина. Даже в ливень она блестела — вылизанная, продуманная.

Александра мягко поставила кружку на прилавок, взяла сумку и поправила полотенце на плечах.

— Это ваш муж? — спросила я, прежде чем успела себя остановить.

Она улыбнулась — элегантно, идеально, но за этой улыбкой скользнуло что-то иное. Слабая, тихая грусть, как тень, скользнувшая по стеклу.

— Нет, — тихо ответила она. — Мой муж на работе. Семейный бизнес и город сами собой не управляются.

Вот почему имя Фэйрчайлд не давало мне покоя. Я не голосовала, но помнила предвыборные плакаты, развешанные по всему городу всего несколько месяцев назад. Фэйрчайлд. Мэр.

Она собрала свои вещи, осанка безупречна, несмотря на сырость. У двери обернулась — её зеленые глаза встретились с моими.

— Было приятно познакомиться, Эмбер. Надеюсь, дождь будет к тебе добрее, чем ко мне.

— И вам, — сказала я.

И она шагнула в бурю, а ожидавшая её машина проглотила её, как тайну.

Колокольчик над дверью звякнул один раз, оставив меня наедине с тишиной и шлейфом её аромата, всё ещё вьющимся в воздухе.