– Я вижу коляску, – сказал доктор, всматриваясь в чащу леса.

– Это они… то есть наши, – поправился Бархатов. – Кучер, поезжай к той коляске.

Кучер своротил влево и остановился.

Охотники торопливо вылезли из экипажа и справились у кучера чужой коляски, куда пошли приехавшие господа.

– Прямо-с, – ответил тот, махнув рукой на лес.

Бархатов подхватил под руку ящик с пистолетами и, закинув ружье за плечи, быстро зашагал в лес. Следом за ним отправились и остальные.

– Аккуратны, – проговорил тихо Набегов Перелетову, – нас даже предупредили.

– Смешно! Из Богородска, я думаю, гораздо ближе… А он держится молодцом, – кивнул Перелетов на шедшего впереди него в нескольких шагах Аршинова, – ни малейшей тени волнения.

– Да. Но тем не менее все-таки его жизнь поставлена на карту: или взяла, или бита. Жаль! До боли его жаль, Грегуар!.. Молодая жизнь… тьма надежд… миллион замыслов, и вдруг все это кончается глупым: mourir[22]!

– Почему непременно этим?

– Должно кончиться. Не его, так другого отправят в селение, идеже несть болезни и печали. Положим, тот – мерзавец, дрянь-человечишка, и… его жаль… за что умирать? Для чего? Жизнь скверна, подла, но все-таки она жизнь! Понимаешь, Грегуар? Жизнь! А ведь там – мрак, тление, смерть! Смерть – это финал комедии жизни, неизбежное зло, с которым всякий обязан и должен мириться, но… умереть на заре жизни, не узнавши ни ее радостей, ни ее горя, не выпив чаши ее отравы и наслаждений, и что хуже всего – умереть не в силу того, что твой организм требует этой смерти, а по своей доброй воле, из-за какого-то, черт возьми, дурацкого убеждения или, вернее, предубеждения, вколоченного в нашу башку воспитанием и развитием, – это ужасно, подло, глупо и противоестественно!

– Аминь! – докончил Перелетов. – Ты сказал надгробное слово, а мы – похороним.

– А хоронить рано, слишком рано, Грегуар.

– Они, вероятно, этого не думают.

– И дай бог, чтоб не думали, иначе – ожидание смерти для них будет самою ужасною инквизицией, какую только можно придумать… У меня так подло, так гнусно на душе, что я не могу тебе даже объяснить.

– Понюхай табаку, легче станет…

– И ты можешь шутить, Грегуар, в такие минуты? Завидую я тебе…

– Что же тут особенного! Эх, не взяли мы водки! С каким бы наслаждением я теперь выпил бы стаканчик-другой!

Набегов покосился на раздувавшего ноздри приятеля и догнал Сергея.

– Кажется, они, – повернул тот голову к Набегову, выходя на небольшую полянку, покрытую травой и поросшую колокольчиками и кашкой.

У дерева, на опушке поляны, стоял Благодаров со своими секундантами. Их было двое. Оба они были в гуттаперчевых плащах с болтавшимися на спинах клеками и фуражках без козырьков. Старший, с реденькой бородкой, выглядывал бюргером, каких всегда можно встретить в ресторанах «Билло» и «Альпен-Роза» за кружкой пива, младший – совсем почти мальчик, с едва пробивавшимся пушком на румяных щечках, по манерам и петушиному виду сильно смахивал на гимназиста, не дотянувшего «по домашним обстоятельствам» до университета.

Секунданты громко смеялись, истребляя папиросы, и, видимо, настраивали дуэлиста, чувствовавшего себя не в своей тарелке.

Благодаров был бледен как полотно и, едва отвечая на смех приятелей гримасой, долженствовавшей изображать улыбку, тревожно смотрел в глубину леса.

Он вздрогнул, увидав Сергея, вышедшего на поляну, и прислонился к дереву.

Сергей остановился.

– Бархатов, распорядитесь, пожалуйста, – проговорил он, обозревая с любопытством поляну. – Они здесь!

Бархатов дернул себя за усики и, махнув рукой Набегову с Перелетовым, отправился к дереву, около которого стоял Благодаров со своими секундантами.

Секунданты отделились и пошли навстречу.

Доктор осмотрелся и, положив свой ящик под куст, подошел к Сергею.

– Как вы себя чувствуете, мой друг? – мягко спросил он студента.

– Великолепно, доктор, – откровенно улыбнулся Сергей, – такое чудное утро, удивительный воздух!

– И пульс совершенно нормальный, – снял доктор шляпу, раскланиваясь с Сергеем, – самообладание прежде всего, а его у вас достаточно… Всяких успехов!

Доктор закурил сигару и сел под сосну, разглаживая свою шляпу, измятую во время ходьбы сучьями кустарников.

Секунданты, образовав группу, жарко о чем-то спорили.

– О чем они спорят? – тихо сказал Сергей, с любопытством всматриваясь в секундантов Благодарова. – И нужно ли спорить в такое время?

– Расходятся, вероятно, в деталях дуэли, – проговорил в ответ Сергею доктор, наблюдавший тоже за движениями секундантов, – я слышу спор о расстоянии…

– Какие пустяки! – с досадой ответил Сергей. – Не все ли равно умирать: находишься ли ты от противника в двадцати шагах или в тридцати?

– В принципе, разумеется, вопрос праздный, но… надо же делать что-нибудь и секундантам, – попытался улыбнуться доктор, отгоняя от себя мух сорванною веткой.

– Доктор, скажите им, пожалуйста, что я заранее на все согласен… эти споры начинают раздражать меня.

– Раздражаться совсем не следует, напротив, надо быть как можно более спокойным и уверенным в благополучном исходе дуэли. Пусть они поспорят, покричат, в конце концов дуэль все-таки состоится.

От группы отделился Перелетов и подбежал к Сергею.

– Расстояние тридцать шагов, – проговорил он, подхватывая под левую руку ящик с пистолетами.

– Я на все согласен… ради бога, только не шумите.

– Ажитируетесь?

– Надоела мне эта канительная процедура.

– Это уж не наша вина, Сергей Иванович. Секунданты Благодарова – чересчур педантичная публика.

– Пожалуйста, поскорее…

– Постараюсь, – ответил тот и отправился к группе секундантов.

Сергей прошелся вдоль опушки леса и, вернувшись, подсел к доктору, который невозмутимо курил сигару и, откинув голову назад, пускал в воздух синеватые струйки дыма.

– Комаров пугаю, – сказал он, подбирая ноги, – удивительное у кровопийц обоняние: за несколько саженей чуют человека… Хотите сигару?

– Благодарю вас, сигар я не курю.

– А я, грешный человек, истребляю их в ужасающем количестве. Сам когда-то защищал диссертацию о никотине как разрушителе человеческого здоровья и до сих пор продолжаю глотать его в чудовищных дозах.

– Пагубная привычка.

– Несомненно, но что прикажете делать?.. Человек – раб привычек, а привыкнуть можно ко всему – и к хорошему, и к дурному. Вы в первый раз выходите на дуэль?

– В первый и, вероятно, в последний.

– Вы враг… дуэли?

– Вообще да, но делаю исключения.

– Для себя в особенности? Все дуэлисты делают то же самое.

Сергей промолчал.

– Неужели они до сих пор не могут столковаться? – сказал он, срывая ветку с куста.

Какая-то серенькая птичка, вспугнутая шумом листьев, взвилась над их головами и, порхая по сучкам, зачирикала плачущим голосом.

Секунданты разошлись.

К Сергею подошел Бархатов с Набеговым, а Перелетов, широко шагая по мокрой траве, стал отмеривать расстояние.

– Сергей Иванович, – обратился к Аршинову Набегов, – Благодаров чрез своих секундантов решительно отказался стрелять первым.

– Это его право, Набегов.

– Тем не менее он все-таки этим правом воспользоваться не желает, – пожал тот плечами. – Очевидно, что и у негодяев прорывается иногда чувство рыцарской вежливости, что ли.

– С которой, к сожалению, я согласиться не могу.

– Я говорил то же самое.

– Чем же решили, наконец? – нетерпеливо перебил его Сергей.

– Чем? Решили, что оба вы будете стреляться одновременно… Возразить против такого компромисса ничего не имеете?

– Положительно ничего, если он сам согласен на это.

– А вот увидим… Смотрите, он идет сюда.

Благодаров, действительно, шел прямо к Сергею. Секунданты с победоносным видом шагали за ним.

– Что ему нужно? – нахмурился Сергей. – Кажется, мы с ним кончили все.

– А вот услышим, – подался Набегов в сторону, смотря с усмешкой на панталоны старшего секунданта Благодарова, которые аккуратный немец завернул чуть не до икр.

Благодаров остановился шагах в десяти от Сергея и приподнял шляпу.

– Сергей Иванович, – проговорил он глухо, нервно теребя брелоки, болтавшиеся у него на толстой часовой цепочке, – я считаю себя за порядочного человека.

– Напрасно, – с сожалением заметил Набегов.

– И совсем неправдоподобно, – добавил Перелетов, открывая свою тавлинку и запуская в нее толстые, короткие пальцы.

Благодарова передернуло. Он прищурил свои глазки и, посмотрев по очереди на Набегова с Перелетовым, высоко поднял голову.

– Я пришел сюда говорить с господином Аршиновым, а совсем не с вами, господа.

– Ну, конечно! – с иронией проговорил Набегов. – Вы будете говорить с нами после, если останетесь только в живых.

– А разговоры с нами, господин Благодаров, – кивнул головой Перелетов, с наслаждением отправляя в ноздри понюшку, – будут очень плохие.

– Я не имею чести вас знать.

– И эту честь иметь будете… Какая у него, однако же, честь после этого, если он даже меня знать не имеет чести? – повернулся Перелетов к Набегову, подставляя ему по привычке тавлинку.

– Господа, помолчите! – остановил их Сергей. – Что вам угодно, господин Благодаров?

– Я пришел к вам, как порядочный человек, объясниться.

– Объяснения наши кончены давно, а новых я слушать не желаю.

– Это ваше дело, но я хочу сделать все, чтобы потом эти господа, – Благодаров при этом махнул неопределенно по воздуху, – чтоб эти господа не сказали, что я действовал не как джентльмен.

– Какое вам дело до этих господ, когда вы имеете его со мной? – вспыхнул Сергей. – Если вы хотите застраховать себя от последствий дуэли, труд совершенно напрасный: вы давно уже застрахованы запиской, которая лежит в моем кармане и содержание которой известно моему секунданту Набегову. Хотите знать ее содержание?

– Я знаю его. У меня в кармане лежит точно такая же записка.

– Я об этом не справлялся, – поклонился холодно Сергей Благодарову.

– Я тоже. Дело не в записках, господин Аршинов.

– В чем же-с, господин Благодаров?

– В том-с, что если вы пожелаете выслушать меня и понять меня, может быть, дело и обойдется без не нужных никому самопожертвований… Ни вы, ни я не можем заранее предсказать исхода дуэли.

– Предсказания меня мало интересуют, господин Благодаров.

– Но отправиться на тот свет ни вам, ни мне, конечно, нежелательно.

– Во всяком случае, – заметил Набегов, – не сомневайтесь только в том, что, если вы убьете Аршинова, вы отправитесь на тот свет вслед за ним.

– Что это? Угроза, господин Набегов? Надеюсь, я не на большой дороге, а в обществе порядочных людей.

– Угрожать вам? – презрительно ответил тот. – Вы слишком хорошего о себе мнения, господин Благодаров.

– И весьма притом ошибочного! – подтвердил Перелетов, прыгая своими глазками с Благодарова на Сергея и обратно.

– Господа, позвольте, – снова их остановил Сергей, – господин Благодаров, потрудитесь в кратких словах объяснить нам все, что вы желаете сказать.

– Я хочу сказать одно, господин Аршинов; не лучше ли нам вместо того, чтобы подвергать себя глупой случайности, покончить дело дружелюбным образом. Вы находите, что я оскорбил вас, хорошо, я сознаюсь, что поступил необдуманно, опрометчиво, глупо, назовите как хотите мой поступок, но поступил так, как говорят судейские, «без заранее обдуманного намерения». Я сознаю это при свидетелях, господа, вы слышите!

– Отлично слышим! Это очень благородно с вашей стороны! – поторопились ответить его секунданты. – Великий поэт Гете сказал…

– «О, люди, люди! – подхватил Набегов, насмешливо смотря на секундантов Благодарова, – Ничтожество вам имя!» И то, кажется, сказал это Шиллер, а не Гете.

– Сергей Иванович! Надеюсь, вы слышали, что я сказал, и публично прошу вашего извинения.

– Я слышал все, господин Благодаров, но верить вам не могу.

– Вы мне не верите?

– Не верю. Вы лжете, говоря, что оскорбили меня без заранее обдуманного намерения… Вы лжете, господин Благодаров, и вы сами знаете, что лжете…

– Я лгу? – бледнея, проговорил Благодаров.

– И самым нахальным образом, – вмешался Набегов, выступая вперед. – Оскорбление, которое вы бросили господину Аршинову в лицо, куплено у вас таким же, если только не хуже, негодяем, как вы…

– Господин Набегов! – бросился тот с бешенством к литератору. – Вы мне заплатите за этого «негодяя» у барьера…

– Тут же, тут же-с, милостивый государь, если только он не раскроит вашу прилизанную башку.

– Хорошо-с. Я с вами сочтусь. Господин Аршинов, потрудитесь мне ответить, кому вы верите: ему или мне?

– И вы еще сомневаетесь? – с изумлением ответил Сергей. – Удивительное нахальство!

– Нахальство fin de siecl’n[23]! – подтвердил Набегов, раскланиваясь с Благодаровым.

– Да, если так, – проговорил, едва сдерживая себя, Благодаров, – мне ничего не остается, как только покориться вашему желанию, господин Аршинов.

– И давно пора, – заметил Перелетов, – солнце уже поднимается над лесом и будет мешать прицелу.

Благодаров поклонился молча, а Сергей в сопровождении своих секундантов направился к дереву, у которого стоял раньше.

– Формальности все кончены? – спросшл Сергей у Бархатова.

– Все, mon ami… Надеюсь, ты не трусишь, а?

Бархатова передергивало. Несмотря на свою кажущуюся храбрость, он ежеминутно менялся в лице и крутил свои усики совсем в противоположную сторону.

– Нисколько.

– Молодец! – хлопнул он Сергея по плечу. – А я, признаться тебе откровенно, перед первою дуэлью ужасно растерялся… то есть, если хочешь, не растерялся, а… раскис… а ты молодцом! Не правда ли, Перелетов? Он хладнокровен, как рыба.

– А ты трещишь, как перепел на заре… Иди к Благодарову с пистолетами, пусть выбирает на доброе здоровье…

– Сейчас, – засуетился тот, вытаскивая неловко папиросу из кармана. – Дуэль – пустяки, конечно, в большинстве случаев вежливый обмен выстрелами, но все-таки… черт возьми!..

– Иди, тебе говорят, – отмахнулся от него Перелетов и зашагал к палочкам, которые он воткнул на лугу как значки барьера.

Сергей взял под руку Набегова и отошел с ним в сторону за деревья.

– У меня к вам просьба, Набегов, – потупился он, останавливаясь.

– Можете заранее быть уверены, что она будет исполнена.

– Благодарю вас, – пожал ему руку Сергей. – Просьба несколько странная, но…

– И странная просьба будет мною исполнена, за это ручаюсь, – с добродушной усмешкой отозвался Набегов.

– Я уверен в этом, потому-то я и обращаюсь с ней именно к вам, а не к кому другому. Если я буду убит…

– Опять эти смертельные «если», – поморщился Набегов.

– Как же иначе? Мы приехали сюда не в бирюльки играть.

– В пистолетики, Сергей Иванович, в пистолетики, это верно-с. Хотя и грустно сие, но не подлежит, к сожалению, ни малейшему сомнению…

– А игра в такие невинные игрушки кончается обыкновенно всегда смертью одного из играющих.

– Иногда, а не всегда, – поправил Сергея Набегов.

– Не буду спорить. Представьте себе, что это «иногда» случится именно теперь и именно со мной. У меня есть какое-то предчувствие, что я буду убит.

– В действительности случается как раз наоборот.

– Может быть. Если я останусь жив, я скажу вам, что вы были правы. Но если я буду убит, не откажите мне в просьбе… передать письмо одной особе. – Сергей торопливо достал письмо из кармана и сунул его в руки Набегова. – Положите его в карман и передайте по адресу… по надписи на конверте вы увидите, кому следует передать письмо.

– Хорошо, – кивнул Набегов, пряча письмо в карман. – И только?

– Больше ничего… Впрочем, если поинтересуется подробностями, расскажите ей все, что вы знали и видели.

– Нда-с! Миссия не из приятных, но… будьте уверены, что ваше желание будет исполнено в точности.

– Спасибо вам. Женщина, которой вы передадите этот конверт, после матери – самый дорогой мне человек.

– Ах так, значит, письмо не к вашей матушке?

– Нет, – покраснел Сергей, смотря в сторону. – Совсем не к ней. Эта женщина…

– Я ее теперь знаю, Сергей Иванович. Это та самая, которую оклеветал негодяй Благодаров.

– Да.

– Буду надеяться, что мне не придется везти ей ваше письмо. Я терпеть не могу огорчать хорошеньких женщин, а эту я должен просто убить.

– Успокойтесь, с горя, как и с радости, умирают очень редко. Еще раз благодарю вас, Набегов.

– Э, полноте! Оставайтесь-ка лучше жить! И будете жить, вот увидите.

– Не думаю, – покачал головою Сергей. – И не надо жить, не стоит… Однако нам пора идти, – встрепенулся он. – Я думаю, нас ждут.

Они вышли на поляну, залитую яркими лучами солнца, и пошли на другую сторону, где была еще тень от леса и где стояли все остальные.

Лица у всех были невозмутимо серьезные, только старший секундант Благодарова отчаянно жаловался на проклятую росу и подвертывал свои панталоны чуть не до колен, Перелетов молча указал Сергею место и подал ему пистолет.

– Господа, по третьему разу стрелять! – крикнул он, нервно раздувая ноздри.

– Да, по третьему, – словно эхо повторил Бархатов.

Сергей посмотрел в дуло пистолета и взвел курок.

– Как можно больше спокойствия, – посоветовал мимоходом Набегов и отошел в сторону, щурясь на солнце.

Бархатов потоптался на месте и затем, прислонившись к дереву, закрыл глаза.

Сергей был спокоен.

«Я как будто бы застыл, – подумал он. – Сплю я или бодрствую? – задал он себе вопрос и поднял руку, в которой был пистолет. – Нет, не сплю, а между тем я испытываю какое-то странное чувство онемения, что-то вроде гипноза… Неужели это страх смерти?»

Сергей поднял глаза и посмотрел на своего противника.

Благодаров был так же бледен и так же спокоен, как и десять минут тому назад. Только нижняя губа как будто вздрагивала время от времени, и дрожали опущенные вниз ресницы.

– Раз! – раздался резкий голос Перелетова.

Благодаров вздрогнул и поднял пистолет.

«Прямо в грудь метит! – подумал Сергей. – Почему не в лоб? А, понимаю: боится промахнуться!»

Сергей вытянул руку. Секунданты Благодарова отвернулись к лесу. Они оба дрожали как в лихорадке.

– Два! – послышалась снова команда Перелетова.

«Еще один момент и – кончено! – пронеслось в голове у Сергея. – Бедная мама!.. А Елена? Разве они простят мне мою смерть? Сколько горя, сколько слез я принесу им, и ей, и ей… Я знаю, что она любит меня… Дед, прощай! – молнией перенеслась у него мысль к деду. – И полечить мне тебя, старого, не пришлось… и Аркадий Зиновьевич плакать будет… Хороший, добрый старик… и ему я горе принесу…»

– Три! – стоном вырвалось из груди Перелетова.

По лесу гулким эхом прокатилось два выстрела, Сергей, широко раскрыв глаза, сделал два шага вперед и, взмахнув руками, рухнулся на мокрую траву.

Благодаров только покачнулся и, отбросив нервным взмахом в сторону пистолет, схватился за правую руку.

– Готов! – прошептал побелевшими губами Набегов, бросаясь к Аршинову. – Неужели насмерть?

Он нагнулся над Сергеем, став на одно колено, и поднял его мертвенно-бледную голову.

– Сергей Иванович! – крикнул он чуть не в самое ухо Аршинова.

Аршинов вздрогнул, открыл глаза и застонал.

– Жив! Доктор, сюда! – проговорил Перелетов доктору, шедшему к ним ровною, спокойной походкой. – Да идите скорее, черт возьми! Когда человек стоит на краю могилы, можно, кажется, поторопиться!

– Зачем? – спокойно ответил доктор, опуская на траву свой походный ящик. – Если рана смертельна, моя поспешность его не спасет, если рана не смертельна, он не потеряет ничего от моей медлительности.

– Терпеть не могу этих чертей-философов! – раздражительно перебил его Набегов, опускаясь на траву и кладя бережно голову Сергея к себе на колени. – Потрудитесь исполнить свой долг, господин эскулап!

Доктор посмотрел с улыбкой на Набегова и, пожав плечами, быстро расстегнул куртку Сергея.

– Дайте понюхать ему спирту, он в обмороке, – повернул доктор голову к Перелетову.

– Спирту, спирту… где ж я возьму его?

Доктор кивнул на ящик и ловко снял рукав с раненого, разорвав окровавленную рубашку.

– В верхнюю часть плеча, навылет.

– Будет жив! – радостно вскрикнул Перелетов, поднося пузырек к носу Аршинова.

– Вы уверены в этом? – хладнокровно спросил доктор.

– Уверен! Вы доктор, вам лучше знать… Я могу только предполагать. Что вы скажете?

– Я тоже могу только предполагать, что он останется в живых, – остальное зависит не от меня.

– Значит, он ранен серьезно?

– Полагаю. Помогите мне перевязать его рану.

При перевязке Сергей очнулся и, тихо стоная, открыл глаза.

– Как вы себя чувствуете, Сергей Иванович? – наклонился к его лицу доктор.

– Боль… в плече… жжет… Перелетов, Набегов, Бархатов… вы все тут? Я жив еще?

– И будете жить, – состроил гримасу Набегов. – Благодарите Бога, вы отделались пустяками…

– Да?.. Доктор, я не серьезно ранен?.. Нет?

– О, конечно, нет, но… вам нужно спокойствие… Не хотите ли коньяку? Пожалуйста, достаньте из моего ящичка коньяк…

– Умница доктор, черт его побери! – бормотал Перелетов, извлекая из докторского ящика фляжку с желтоватою жидкостью. – Предусмотрителен до мелочей и, кажется, совсем не дурак насчет ло-де-ви…

Сергей сделал длинный глоток из фляжки и поднял голову.

– Доктор, скажите… куда я ранен? – спросил он.

– В плечо, мой друг, но рана несерьезная.

– Я теперь вспоминаю… когда я выстрелил, мое плечо обожгло огнем… а он? Жив?

Все в первую минуту забыли даже о Благодарове, которому в эту минуту его секунданты перетягивали руку платком.

Первым опомнился Набегов: он поднял револьвер, брошенный Сергеем, и, подбежав к Благодарову, проговорил:

– К барьеру!

– Когда угодно, только не сегодня, господин Набегов, – ответил тот, взглядом указывая на руку. – Я ранен.

– Хорошо, я вам пришлю доктора, – раскланялся тот, – и когда вы будете здоровы…

– Я к вашим услугам…

– Мерси. Надеюсь, вы не серьезно ранены?

– О, нет… легкая царапина!

– Тем лучше для меня… и для вас также… Честь имею кланяться!

Набегов приподнял шляпу, Благодаров кивнул головой и отвернулся.

Когда Набегов вернулся к Сергею, тот уже стоял на ногах, поддерживаемый Бархатовым и Перелетовым.

– Успокойтесь, господа, я чувствую себя очень хорошо, – говорил он, стараясь улыбнуться своим секундантам.

– Если вы чувствуете себя нехорошо, мы сделаем носилки и донесем вас, – предложил Перелетов.

– Ничего не нужно, благодарю вас, это была минутная слабость, теперь я чувствую себя так хорошо, что могу идти куда угодно.

– Экипажи отсюда недалеко, идите, Сергей Иванович! А если почувствуете, что вам нехорошо, скажите – вас донесут.

– Хорошо, хорошо… господа, я скажу матери, что ранил себя случайно… повесил ружье на куст, задел нечаянно ногой и…

– Ну, конечно… это так естественно, mon ami! – подхватил Бархатов. – Не волнуйся только, а я уж объясню ей все так, что она ни на минуту не усомнится в моих объяснениях.

– Тот тоже ранен, подите туда! – шепнул Набегов доктору.

– Сию минуту, – нагнулся тот за своим ящиком. – Наверно, у него пустяки?

– Мне кажется… да он и сам говорит, что получил только царапинку… Подлецам везет, видно, всегда!..

– Дело случая.

– Теперь, доктор, потрудитесь мне ответить откровенно: опасно ранен Аршинов или нет?

– Решить трудно, но, во всяком случае, ранен он серьезно… Исход заранее угадать трудно, вы это понимаете, я думаю, сами, но, если у него здоровая натура…

– И так далее, – прервал доктора Набегов, – старая песня! Благодарю вас, это все, что мне нужно знать… Смертельного нет, но опасность есть? Ведь так, кажется?

– Да, – подумав, сказал доктор и, пожав руку Набегову, отправился к противнику Аршинова. – Кстати, – остановился он, – я не знаю, кто будет лечить господина Аршинова.

– Странный вопрос! Конечно, вы!

– Может быть, у них есть свой доктор.

– Вы наивны, милейший докториссимо! Неужели он станет лечиться у человека, который совсем не должен знать, что здесь происходило четверть часа тому назад?

– В таком случае я поеду с ним.

– Конечно. Перевяжите тому подлецу царапину и догоняйте нас.

Сергей, несмотря на сильную боль, шел бодро и, только когда сел в коляску, почувствовал, что силы оставляют его.

В полузабытьи он доехал до дачи, и только тут, выходя из коляски, он собрал все силы и, улыбаясь, шел к террасе, где за утренним чаем уже сидели Олимпиада Сергеевна и Подворотнев.

– Сережа! И так скоро! – вскрикнули они, в недоумении поднимаясь со стула. – Неужели ничего не убили?

– Представь, мама, – проговорил он, кивая издали ей головой, – случилась неудача…

– Неудача? Боже мой, что с тобой? Ты бледен, как смерть!

– Не пугайся, мамочка, пустяки… не правда ли, господа?

– Что случилось? Что? – крикнула она не своим голосом, сбегая с террасы. – Сережа! Сережа!..

– Мама… не тревожься, глупый случай! Спроси у них, они тебе тоже скажут.

– Конечно, Олимпиада Сергеевна, – сказал Набегов, – опасного ничего нет… такие случаи очень обыкновенны.

– Ради бога, в чем дело? – схватила она сына за голову. – Сережа! Мой дорогой… не терзай меня!

– Мамочка, я тебя уверяю… пустяки, – говорил Сергей, бледнея. – Я положил ружье на куст… и… оно… ружье… мамочка…

Сергей выпустил из рук мать и опустился на колени.

Олимпиада Сергеевна вскрикнула и пошатнулась…

Набегов вернулся в Москву только к вечеру и в самом отвратительном состоянии духа. Горе Олимпиады Сергеевны положительно отравило ему жизнь.

На своем веку он много видел чужого горя, много сам испытал его, бегая за ускользавшим от него куском хлеба; видел горе во всех слоях, видах и формах; плакал над ним, отдавал свои последние гроши, чтобы это горе не ныло и не «скребло», как он говорил, ему душу, но такого горя, такого отчаяния, какое овладело Олимпиадой Сергеевной, он не встречал никогда.

Набегов невольно вспомнил свою покойную мать, у которой он точно так же, как и Сергей у Олимпиады Сергеевны, был полновластным кумиром. Он, как сейчас, видел эту простую, маленькую, полную старушку в кружевном чепце, с добрыми серыми глазами и беспредельно счастливою улыбкой на поджатых губах. Он до сих пор помнит ее мелкую, добрую походку, с порывистым раскидываньем коротких полных рук; слышит ее мягкий и спокойный, как журчание лесного ручейка, голос, ее искренний, задушевный смех.

А как она любила его!.. С какою гордостью, с каким счастливым выражением в лице хвалилась она своим маленьким Васей, приносившим ей ежегодно после экзаменов похвальные листы и книжки «за отличные успехи и поведение»! Она забывала весь мир, который в эти минуты для нее не существовал совсем: она видела, она слышала, она любила и признавала только своего Васю, умнее, лучше и красивее которого не было никого на свете.

Набегов помнит, что и он гордился своею матерью и любил ее, как только может любить свою мать сердечный ребенок.

– Ни разу даже меня не выдрала, – вспомнилось ему, – хотя иногда и следовало, ох, как следовало посечь!

Раз только она собралась всерьез наказать своего любимца. В чем провинился он так перед матерью, Набегов не помнит, но хорошо помнит, как мать, выйдя из себя, приказала ему раздеться и лечь на пол.

И он разделся беспрекословно и, посматривая с улыбкой на мать, улегся рыбкой на полу.

И минута прошла, и две, и пять прошло. Поднял свою кудрявую головку Вася на мать и видит: стоит она над ним, опустивши руки с розгами, и сквозь слезы улыбается.

До гробовой доски не забудет Набегов и этих слез, и этой чудной улыбки своей дорогой матери.

И умерла она… и, умирая, вспоминала в бреду предсмертной агонии все того же своего ненаглядного Васю, и жизнь отдала ему, и умерла с его именем на устах.

«Святые женщины – матери, и скорби их святые! – подумал Набегов, тщетно стараясь заснуть. – Бедная Олимпиада Сергеевна, что она должна выстрадать у постели своего сына!»

Набегов зажег свечу и закурил папиросу.

«Семейные какие-то счеты, и из-за этих счетов, того гляди, погибнет молодая жизнь! Черт знает, как глупо, как идиотски подло устроен белый свет! Кому нужно, кому следует жить, тот умирает, кто жаждет смерти, просит ее, как манны небесной, – живет и бременит собою землю, и становится в тягость другим. Значит, есть что-то высшее, что управляет нашею судьбой, распоряжается нашею собственностью, нашим благом – жизнью. Мы можем протестовать, сетовать, плакать, даже бороться, но, в конце концов, результат выходит один и тот же для всего живущего на свете: мы должны покориться».

Набегов раскурил потухшую папироску и прошелся по комнате.

«Сентенция недурная, но Аршинова все-таки жаль. До боли, до злости жаль. И доктор за счастливый исход не ручается. „Все зависит от натуры!“ Черт бы побрал этих медикусов: сами бродят в потемках и морочат человечество, заставляя его висеть между небом и землей. Это то же самое, что у чиновников: „с одной стороны, нельзя не сознаться, хотя, с другой, нельзя не признаться“. Легковерные убеждены, что медицина – наука положительная. Дураки и дети часто говорят правду. И я с ними совершенно согласен. Она, то есть медицина, потому уже наука положительная, что любого человека в могилу положит. Каламбур грубый, но, к сожалению, верный».

Набегов сел на постель и зевнул.

«Что мне теперь с письмом Аршинова делать? – подумал он, пуская щелчком окурок папиросы в потолок. – Дожидаться его смерти и затем вручить мадам… мадам… Ах, дьявольщина, я даже не посмотрел, какой мадам его вручить».

Он вскочил с постели, взял со стула пиджак и, вынув из кармана конверт, подсунул его к самой свечке.

«„Елене Аристарховне Тюфяковой! – прочитал он. – Петровский парк, дача…“ Ах, черт возьми! Я про нее столько слышал от наших купеческих фисов, что с удовольствием посмотрю на ее красивую мордочку. Говорят, она очень красива, мила и умна. Тем хуже бы для Сергея Ивановича, если он вздумает умереть. Красивые и вместе с тем умные женщины встречаются очень редко, и будет очень жаль, если такой редкий экземпляр не попадет в библиотеку Аршинова».

Набегов фукнул на свечку, растянулся на постели и закрыл глаза.

«Мне кажется, будет очень хорошо, если я завтра поеду к этой мадам… как ее?.. Тюфяева… Туфлева… вспомнил: Тюфякова!.. Что написал он ей, я не знаю, но, наверное, что-нибудь серьезное: не станет же человек, отправляясь на верную смерть, писать любимой женщине комплименты и каламбуры. А раз в письме „серьезы“, Тюфякова будет очень мне благодарна, если я принесу их ей раньше смерти автора. Ergo[24], я должен завтра же отвезти ей это письмо. И силлогизм за это, и философия, сказавшие, что „никогда тебе не узнать того, чего нельзя узнать…". И любопытство проклятое подмывает посмотреть адресатку… Ах, любопытство, любопытство! Не одну ты Еву сгубило, кажется, сгубишь и Адама!»

Набегов завернулся в пальто, заменявшее ему одеяло, и отвернулся к стене.

На другой день он проснулся часов в одиннадцать и, поспешно напившись чаю, натянул на плечи пальто и надвинул на самые глаза шляпу.

Выходя из своей комнаты, он наткнулся на одну из барышень, вязавшую какое-то бесконечное кружево и смотревшую в окно на проходящих.

– Заспались, заспались! – улыбнулась она, смотря на серьезное, бледное лицо нахлебника.

– Плохо ночь спал, – отрывисто проговорил он, захлопывая дверь своей комнаты.

– Уж не мухи ли? – с испугом проговорила девица, вскакивая со стула. – Я их сейчас выгоню…

– Успокойтесь, добродетель моя, совсем не мухи… мешало мне спать совсем другое, чего вы выгнать не можете.

– Ах, какой ужас! Неужели клопы?

– Думы, патока моего сердца, думы-с.

– Напрасно вы на ночь думаете… я никогда не думаю, когда ложусь спать…

– А я, к сожалению, думаю, пастила моей души! Несовершенство нашей организации тем и познается, что мужчина всегда думает, а женщина – никогда… а за сим письмом, сахар моих мечтаний, конфета пылких воображений, честь имею кланяться…

– И надолго? – расхохоталась барышня.

– На целую неделю. Прошу не скучать и… пыль по моей комнате не гонять, пусть ее лежит на своем месте… Мой салют, прелестное монпансье, и полное адью-с!

Барышня заслезилась от смеха, а Набегов, выйдя на улицу, махнул извозчику, стоявшему у соседнего фонаря.

– В летах, но весьма аппетитная девица!.. Извозчик, в Петровский парк!..

Спустя минуту он, подпрыгивая в пролетке и придерживая съезжавшую от толчков шляпу, летел на дачу к Тюфяковой.

Елена Аристарховна пила кофе на террасе, когда ей подали визитную карточку Набегова.

Литераторы – народ самый бестолковый. Набегов в данном случае, по крайней мере, не был счастливым исключением из такого положения; имея точный адрес Тюфяковой, он побывал дачах на десяти, прежде чем попал на дачу вдовушки; на трех дачах пострадал от ласкового приема собак, не разбирающих, как всем известно, ни пола, ни возраста, ни чина; в четырех – наслушался грубостей прислуги, а в двух его просто приняли за любителя чужой плохо лежащей собственности и чуть-чуть было не познакомили с предержащей властью. К Тюфяковой он попал уже с задних ворот и, сунув свой нос в прачечную, в погреб и кухню, наконец-то благополучно добрался до передней «дачной барыньки», как он называл вдовушку, где, вручив горничной визитную карточку, опустился на первый попавшийся стул.

– Н-да! – пробормотал он себе под нос. – Нелегко попасть в рай Магомета!

Набегов окинул привычным взглядом переднюю, довольно просторную комнату с громадным, старинным трюмо, наверху которого сидела пара резных пухлых амуров с надутыми щечками и розанами в подушкообразных ручках, с оригинальными вешалками, напоминавшими собою козлы, в которые солдаты составляют свои ружья, и стыдливо покосился на свои, покрытые толстым слоем пыли, штиблеты.

– Какой-то господин, сударыня, желает вас видеть! – докладывала в это время горничная Тюфяковой, подавая ей на подносе карточку Набегова.

– «Василий Сергеевич Набегов!» – прочитала она карточку, ставя чашку на стол. – И только. Кто он такой?

– Не могу знать-с.

– И я его совсем не знаю… Что ему нужно?

– Они ничего не сказали-с… велел только передать карточку… «Мне нужно, – говорит, – видеть вашу барыню по делу».

– Проси его в зал. Он… приличен?

– Кажется, ничего-с… одет по-немецки.

Тюфякова усмехнулась и, войдя вслед за горничной в небольшую зальцу-салон, сплошь заставленный мебелью и жардиньерками с цветами, села на козетку.

– Пожалуйте, господин, принимают-с, – доложила горничная Набегову, смахивавшему со своих штиблет пыль носовым платком.

– Гм… принимают! – пробормотал он больше про себя, отдавая горничной пальто, трость и шляпу. – Аристократка… Гостиного двора!

Набегов поправил перед трюмо волоса, передвинул съехавший набок галстук и обернулся к улыбавшейся горничной:

– Теперь, моя прелесть, потрудитесь меня проводить к вашей барыне, которые «принимают-с».

– Пожалте прямо-с и сичас налево…

– Слушаю-с! – проговорил Набегов и, войдя в салон вдовушки, услыхал, как за ним с каким-то изысканно-мягким треском захлопнулась дверь.

Тюфякова встала с козетки и пошла навстречу литератору.

«Совсем амурет! – подумал Набегов, останавливаясь и делая поклон. – У Аршинова вкус есть, и весьма даже есть…»

– Набегов, – проговорил он вслух.

– Очень рада… прошу садиться, – кивнула вдовушка ему головой, указывая на кресло.

«А руки все-таки не дала, – пронеслось у него в голове, – дескать, черт тебя знает, кто ты такой… может быть, на бедность пришел просить».

– Прошу вас, – пригласила его снова Тюфякова, опускаясь на козетку, – чем могу быть полезной?

Набегов сел и уставился на вдовушку.

«Духи, духи и духи! – подумал он. – Слишком много духов, сказал бы Калхас».

– Вы не студент? – спросила Тюфякова.

– Литератор по профессии, Елена Аристарховна, и близкий человек Сергею Ивановичу Аршинову.

– Простите, ради бога! – вспыхнула она, протягивая через мозаиковый столик руку, почти открытую до сгиба. – Друзья Сергея Ивановича – мои друзья…

– Благодарю вас, – сухо ответил Набегов, едва отвечая на пожатие руки Тюфяковой.

– Вы от него? Да?

– От него-с…

– Вероятно, вы нуждаетесь в чем-нибудь? Будьте уверены, все, что я могу сделать, – будет для вас сделано…

– Вы ошибаетесь, Елена Аристарховна! – улыбнулся грустно Набегов. – Мне ничего от вас не нужно. Неужели к вам ходят люди только затем, чтоб что-нибудь от вас получить?

– Простите! – снова вспыхнула Тюфякова. – Но я думала…

– То есть вы не думали, а вас приучили к тому, чтоб во всяком незнакомом человеке видеть только просителя. Это и грустно, и… смешно!.. Во всяком случае, перед вами находится не проситель и не человек, который нуждался бы в вашей помощи.

– Ради бога, извините…

– Э, полноте. Ни вам мое успокоение, ни мне ваши извинения не нужны. Вас ввели в заблуждение ваши деньги, а меня привела к вам просьба Сергея Ивановича. У меня есть письмо.

– От него? Ко мне?

– Да-с. От него к вам.

– Где оно? Ах, как я вам благодарна… Дайте вашу руку и не сердитесь на меня… вы друг его, значит, и мой друг… он здоров? Да?

– Позвольте… Куда я засунул его? Ах да! Вот оно!.. Я не знаю, что он вам пишет, но, во всяком случае, я уверен только в одном: что передаю его вам преждевременно.

Тюфякова не слушала Набегова. Озаренная счастливою улыбкой, она разорвала дрожащими пальцами конверт и развернула листок бумаги.

Набегов по привычке принялся осматривать убранство комнаты, но осмотра не докончил.

Его ухо, точно раскаленным прутом, хлестнул ужасный крик, вырвавшийся из груди Тюфяковой.

Он вскочил, как ужаленный, с кресла и стал как вкопанный.

Тюфяковой он не узнавал.

Она была бледна, как смерть, и металась по козетке, ломая себе руки.

Он слышал, как хрустели ее белые тонкие пальцы, комкавшие письмо Аршинова, и видел, как крупные слезы ручьем катились по ее щекам.

– Он умер! Умер! Умер! – с отчаянием стонала Тюфякова, глотая рыдания. – Сережа! Милый мой! Дорогой! Счастье мое!.. Убита! Убита!..

«Никогда не следует предупреждать события! – подумал Набегов, приходя в себя от столбняка. – Он еще жив, а она по нем панихиду поет!»

– Елена Аристарховна! – бросился он к вдовушке, ловя ея руки. – Кто убит? Никто не убит, бог с вами!..

Тюфякова замерла.

– Никто, клянусь вам всем для меня святым! Сергей Иванович ранен, но он жив.

– Жив! – вскрикнула Тюфякова, поднимаясь с козетки. – Жив? Нет? Вы не обманываете меня? Вы не смеетесь надо мной?

– Я смеюсь только над глупостью, над горем – никогда.

– Милый, хороший Набегов! Так он жив? Жив?

«Фамилию даже вспомнила! – подумал Набегов, тихо отстраняя от себя руки Тюфяковой, словно клещами впившиеся в его плечи. – О, женщины! Какой мудрец вас разгадает!»

– Успокойтесь, ради бога, – заговорил он, принуждая сесть Тюфякову, которая и плакала, и смеялась в одно и то же время, – во всем виновата моя проклятая поспешность… мне не следовало привозить вам этого письма прежде смерти Аршинова, но в этом отчасти виноват он сам, – нельзя рассчитывать на верную смерть, когда хочешь жить…

– Как вы хорошо сделали… ах, как хорошо сделали, если бы вы только знали, Набегов… но он жив? Да скажите же, скажите…

– Жив, жив… черт возьми, неужели вы думаете, что я умею лгать? – с убеждением проговорил литератор.

– Я вам верю… простите, ради бога, но… он ранен… опасно? Да? Есть надежда? Что же вы молчите? Что же вы молчите?

– Да вы мне слова не даете выговорить! Странные претензии!

– Говорите правду. Только одну правду. Вы ведь знаете, что такое для меня Сережа? Он моя жизнь, он для меня все, чем я дорожу в этой жизни. Вы знаете это? Да?

«Не знал, положим, но теперь вижу, – подумал Набегов, – и кто бы мог подумать, что в Московской губернии водились такие африканские вдовушки? Совсем экваториальные страсти, черт возьми!»

– Что ж вы молчите? Господи, за что вы меня так мучаете? Что я вам сделала? За что?

– Успокойтесь… Опасного, по моему мнению, ничего нет…

– Что говорят доктора? Ведь у него доктор, не правда ли?

– Ну, конечно, без доктора, Елена Аристарховна, ни одному человеку умереть не положено. Это уж такое правило: вздумал умереть – зови доктора!

– Значит, он опасно ранен? Да?

– Да нет же… О господи! И дернула меня нелегкая поспешить… Ранен, да, серьезно ранен, но опасности большой нет.

– Но она все-таки есть? Набегов, вы должны говорить правду.

– Есть, но очень маленькая. Ну, совсем пустяковая – в плечо навылет…

– Боже мой, боже мой! И зачем это? Для чего? – рыдала Тюфякова, наклонясь над столом.

– Я сам, Елена Аристарховна, был против этой дуэли.

– Дуэль? – подняла Тюфякова голову. – Сережа ранен на дуэли? Он стрелялся?

– Ах, черт возьми, опять провалился! – схватил себя за голову Набегов. – Вот уж правду говорит пословица: поспешишь – людей насмешишь… То есть, собственно говоря, я не имею понятия о том, что писал вам в письме Сергей Иванович!

– Набегов, я понимаю вас… Понимаю и Сережу… Он не хотел, умирая, отравить мне жизнь и сойти с жизненной арены простым «неудачником», имя же им легион. Он стрелялся? С кем? За что? Говорите, говорите, говорите…

– Стрелялся с негодяем, которого вы едва ли знаете, а за что – для вас безразлично.

– О, нет, вы должны мне сказать все, что вы знаете…

– Я совсем ничего не знаю, – потупился Набегов.

– И вы говорите правду? Вы, который не умеет лгать?

– Елена Аристарховна, это насилие!..

– В таком случае вам не следовало являться ко мне! Вы должны мне сказать все.

– Извольте-с. Но, черт меня возьми, если Аршинов, выздоровев, будет на меня сердиться, он будет не прав. Стрелялся он с негодяем, которого ему подставили его милые кузены.

– Афанасий и Андрей Андреевичи?

– Да, они-с.

– Но какая цель? Я просто теряю голову.

– Цели ихнего степенства я не знаю, – ухмыльнулся Набегов, – но в участии их убежден вполне. Если вас Господь Бог не обидел умом, вы поймете и цель, если я вам скажу, что Сергея Ивановича стреляться вызвало оскорбление, брошенное их приятелем, неким Благодаровым. Слыхали про такого фазана?

– В первый раз слышу.

– И вероятно, больше не услышите, ибо имею твердое намерение свернуть ему шею. А оскорбил он Сергея Ивановича тем, что назвал его «незаконнорожденным».

Тюфякова встрепенулась и подняла голову.

– А вас… – продолжал Набегов.

– Меня?

– Был разговор и о вас. А вас этот негодяй оскорбил так, что Сергей Иванович дал ему плюху и попал к барьеру!

– Теперь я понимаю все! – сказала Тюфякова. – Но Сережа, Сережа, скажите, как вы сами думаете, вы ведь видели его, не правда ли?

– Я был его секундантом.

– Тем лучше, значит, вы знаете, в каком он положении. Бедная Олимпиада Сергеевна! Бедная мать! Ваше, ваше мнение, Набегов?

– Об Аршинове? Я не доктор, Елена Аристарховна, и из всех медицинских средств знаю только два самых действительных: aqua distillata[25] да oleum ricini[26], но, не в укор будь сказано госпоже медицине, уверен, что рана его не из смертельных.

– Как я рада! Как я счастлива, если б вы только знали! Господи, возьми у меня все, накажи меня, только спаси его! Вы убеждены ведь в этом, да? Или вы только утешаете меня? Хотите обмануть надеждой?

– В Любви я обманывался часто, но в Надежде никогда! – сострил по привычке Набегов. – Полагаю, что и на сей раз меня надежда не обманет.

– Я поеду к нему сейчас. Мы поедем вместе. Да? Можно? Я хочу видеть его, слышать его голос. Набегов, это ничего, если я… если мы поедем…

– Мне кажется, только не надо говорить его матери о том, о чем и вам не следовало знать. Проклятая поспешность! Но я не виноват! Черт возьми этих дуэлистов.

– Олимпиада Сергеевна не знает причины дуэли?

– Она знает только одно, что ее сын отправился на охоту, задел сучком за курок и ранил себя.

– Понимаю, это хорошо. Мать не должна знать ничего. Случайность, простая случайность и только. Мы поедем… да?

– С удовольствием, но, ради бога, успокойтесь. Ваше волнение и меня начинает волновать. Что же будет с Олимпиадой Сергеевной и с Сергеем Ивановичем, когда вы явитесь к ним в таком растрепэ? Даю вам честное слово, что в следующий раз я письма буду доставлять вовремя.

– Милый, хороший Василий Сергеевич! – взяла за руки Набегова Тюфякова. – Вы так хорошо поступили, что приехали ко мне, как вы говорите, не вовремя, что я не знаю просто, как и благодарить вас за это. Вы возвратили мне счастье, которое я похоронила навсегда. Он страдает? Да? И очень?

– Разумеется, но…

– Бедный, бедный Сережа! И какая низость со стороны тех господ. Почему-то я предчувствовала, что на заре моей любви произойдет что-то ужасное. Ах, если бы только он остался жив! Боже мой, боже мой!..

– И будет жив, Елена Аристарховна. Будем надеяться и верить!

– Да, будем надеяться и верить! – точно эхо откликнулась Тюфякова и схватила письмо Сергея.

Спустя полчаса они катили в коляске по Бутыркам.

Набегов сосредоточенно уставился в широкую, подпоясанную ярким кушаком спину кучера, Елена же Аристарховна, сдерживая себя и стараясь быть покойнее, жадно смотрела на растянувшуюся перед ее глазами пыльной лентой дорогу и поминутно торопила кучера.

– Поскорее, Спиридон. Ты ужасно тихо едешь. Скорее!

Набегов только косился на вдовушку и вздыхал, проклиная свою глупую поспешность.

«А вдруг он умер? – копошилось у него в голове. – А я ее, ободренную, полную надежды на счастье, привезу прямо к трупу! Не сбежать ли? Ужасно подлое положение. Нет, из-бави меня бог когда-нибудь соваться в чужие дела! Полжизни себе убавишь и удовольствия никому не доставишь!»

Замелькали поля. Проехали под мостик и очутились в роще. Скоро, еще пять минут, и они на даче Аршинова.

«Только бы он не умер!» – подумал Набегов, с тревогой смотря на Тюфякову, у которой на бледном лице застыло тревожное ожидание.

Вот и дача. Тюфякова, не слушая Набегова, выскочила из не остановившейся еще коляски и, словно тень, пронеслась по саду к террасе.

Набегов догнал ее у самой террасы и подхватил под руку.

Елена Аристарховна задыхалась. Она схватилась за сердце и посмотрела на Набегова с мольбою, как бы ища в нем поддержки и утешения.

На террасе, облокотись на стол и положив свою седую голову на руки, сидел Подворотнев. Заслышав шум шагов, он встрепенулся и посмотрел из-под ладони на вошедших на террасу.

– Что Сергей Иванович? – спросила порывистым голосом Тюфякова. – Жив? Да?

Старик, кряхтя, поднялся со стула и отвесил ей поясной поклон.

– Благодарение Господу Богу, – ответил Подворотнев, выпрямляясь. – Хотя господа доктора, сударыня, и говорят, что рана у Сереженьки серьезная, во всех отношениях, но надежды нас не лишают…

Тюфякова не слушала старика. Она вбежала в дачу и остановилась, вопросительно смотря на двери.

– Направо вторая дверь, – шепнул ей Набегов.

– Он жив! Вы слышали? – прерывисто проговорила она, бросаясь к двери.

– И слава богу, – вздохнул свободно Набегов, – и черт меня возьми совсем, если я когда-нибудь стану спешить с поручениями. Вы хотите войти к нему?

– Вы спрашиваете, Василий Сергеевич?

– Хорошо. Я посмотрю сперва, можно ли войти.

Набегов осторожно отворил дверь и заглянул в комнату Сергея.

Он лежал в своей кровати, закрыв глаза. Тут же, возле больного, на стуле, вытянув шею вперед, словно прислушиваясь к дыханию сына, сидела Олимпиада Сергеевна.

Больше в комнате никого не было.

Набегов махнул рукой Тюфяковой и посторонился.

– Он, кажется, спит, – проговорил он ей, – смотрите не разбудите.

– О, нет… я войду тихо, тихо…

Тюфякова неслышно скользнула в комнату Сергея и, сделав два шага вперед, остановилась, жадно всматриваясь в бледное лицо дорогого ее сердцу больного.

Олимпиада Сергеевна услыхала шорох и, подняв голову, издала восклицание.

– Что он? Ради бога! – зашептала Тюфякова, подходя к постели, и схватила протянутую руку матери.

– Тише, он, кажется, заснул, – поднялась Олимпиада Сергеевна со стула.

– Хорошо, это хорошо… но какое несчастие… какое ужасное несчастие!

Сергей открыл глаза.

Его взгляд упал прямо на Тюфякову, не сводившую с него глаз.

Он вздрогнул и поднял голову.

– Елена… Елена Аристарховна… вы? Вы? – проговорил он. – Спасибо вам за участие… утешьте маму… она потеряла голову… ведь это пустяки… Не правда ли?

Тюфякова опустилась на колени у постели и крепко сжала ему свободную руку.

– Сережа, милый мой… дорогой, – шептала она, ловя его взгляд. – Зачем это? Зачем?

Сергей взглянул на стоявшего у дверей Набегова и понял все. Он перевел взгляд на Тюфякову и улыбнулся.

– Если я останусь в живых, – прошептал он, поднося ее руку к своим губам, – этого больше не повторится… слышишь, Елена? Никогда!

Тюфякова привстала и припала к его губам.

Несмотря на все предосторожности, принятые дуэлистами, слухи о состоявшейся дуэли стали циркулировать в городе, хотя и не было точно известно, кто с кем стрелялся и за что.

Говорили, что стрелялся какой-то купеческий сынок, и прибавляли при этом, что он ранен смертельно.

Купцов в Москве много, а купеческих сынков и подавно; узнать, следовательно, настоящую фамилию жертвы дуэли для любопытных дам оказалось делом нелегким.

Мужчины мало интересовались поединком и его последствиями. И очень понятно почему: дуэль не подходила ни к «купле», ни к «продаже», ни даже к простому скандалу, который ограничивается мордобитием и стеклобитием, и уже по одному этому не представляла для них ни малейшего интереса.

Но дамы, как более чувствительный к таким «ужастям» пол, сгорали от любопытства и не давали покоя своим мужьям, возвращавшимся домой из города.

– Ну, а шут их знает, кто там перестрелку производил! – отвечали они, отделываясь от надоедливых супруг. – Говорят, что порохом подымили, а кто – разве доберешься?

– Ах, как это глупо с вашей стороны! – ажитировались дамы. – Человек ставит на карту свою жизнь, честь, и вы даже не потрудились узнать, кто стрелялся? Женатый? Холостой? Вдовец?

– По-моему, матушка, никаких дуэлей и не было, а так это сочинили, чтоб вы нас терзали допросами, только и всего. Ну, какой нонче дурак станет стреляться, сама посуди? Ведь это которому жрать нечего – дело десятое! Для него лоб – двугривенный цена, а человек из хорошей фамилии ни за какие пряники на эту глупость не пойдет.

– Но если его оскорбили? Если задели честь его жены или невесты?

– Сам оскорбит. Ему в ухо, и он в ухо. Поцарапаются, поносят пластыри на роже с неделю, тем вся дуэль и кончится: и волки сыты, и овцы целы.

– Ах, вы ничего не понимаете! – восклицали дамы с досадой. – И никогда ничего не поймете!

– Вам и книги в руки, – отмахивались мужья, – отстаньте только от нас Христа ради!

Некоторые мужья, чтобы отделаться от назойливо любопытных жен, прямо называли первую попавшуюся на язык фамилию. Большинство же утешало жен тем, что ежели человека ранили смертельно, так не нынче завтра появится в газетах известие: «с душевным прискорбием».

Слухи о дуэли дошли, разумеется, и до сыновей Андрея Афанасьевича.

Они сидели у Арсентьича, когда к ним подошел знакомый купчик Андросов.

– Господа, вы не слыхали новость? – спросил он, поздоровавшись с братьями.

– Какую? Неужели Леди Крамского опять захромала? – поспешил спросить Андрюша.

– Ну, какая это новость! Леди после каждой скачки хромает, – авторитетно заявил тот, подсаживаясь к их столику.

– Говори, услышим, – сказал Афоня. – Я люблю интересные новости. Твоя интересна?

– Кому как. Я сейчас ее услыхал от Тебенькова. В Сокольниках вчера, а может быть, и сегодня была дуэль…

– Дуэль? – вскрикнули оба Аршиновы, переглянувшись.

– Да. Стрелялся, по словам Тебенькова, какой-то купеческий сынок, а с кем – наверное он сказать не мог… не то с офицером, не то с чиновником…

– Это любопытно, – проговорил Афоня, смотря на Андрюшу. – А результаты дуэли неизвестны?

– Говорят, что купеческий сын ранен смертельно.

– Вот как!.. Его фамилия?

– Фамилии Тебеньков не знает… и от кого он слышал, тот тоже не знает.

– Странно! Если он из известной фамилии…

– Тебеньков говорит, что из очень известной… Я вот и решил обойти все трактиры и посмотреть, кого из наших не хватает.

– Это умно.

– Я думаю. Здесь, например, ваши почти все завтракают, и я надеюсь, с помощью Арсентьича, найти дуэлиста.

– То есть угадать? – перебил его Андрюша, смеясь. – Найти, mon cher, смертельно раненного у Арсентьича нельзя.

– Ну, угадать. Хотя это не моя задача, но я ее разрешу во что бы то ни стало.

– Не врут ли? Может быть, и стрелялся кто-нибудь, да только не из наших.

– Не думаю. Слухи слишком упорны и… достоверны. Тебенькову, положим, нельзя особенно верить, потому что он привык чересчур украшать всякие известия.

– Попросту – перевирать… за ним это водится.

– Да, но он слышал от Гротова, а Гротов врать не умеет.

– У него, mon ami, не хватает на это фантазии! – заметил Андрюша.

– Хватает ли, не хватает ли, но дело в том, что на слова Гротова можно положиться… До свидания… пойду обозревать и, может быть, набреду на след!

– С Богом, – напутствовал его, иронически улыбаясь, Афоня, – если узнаешь, сообщи нам.

– С удовольствием.

Когда Андросов отошел от их стола, Афоня вопросительно уставился на брата.

– Что ты думаешь, Андрей, об этой дуэли? – спросил он.

– Думаю, mon ami, что свинья Благодаров подстрелил Сергея, – ответил тот, пожимая плечами.

– Я думаю то же. О другой дуэли тут и речи быть не может… Ты давно не видал Благодарова?

– Со свадьбы Ани.

– Он ничего тебе не говорил?

– Положительно ничего… Я заметил только, что около него вертелся какой-то черномазый офицерик.

– Его знакомый, вероятно… ведь он тоже из отставных.

– Хотя странно, Афоня, что Благодаров не пригласил в секунданты меня.

– Тебя? С какой стати?

– Просто из вежливости, mon ami… Поссорились они у нас, следовательно, мог бы он меня-то пригласить! Свинья и больше ничего… Если он еще не дрался, я свинью беру назад, но если дрался – свинья останется при нем.

– По моему мнению, он сделал очень умно, что не пригласил тебя в секунданты.

– Ты думаешь? Напротив, я его считал другом, приятелем, товарищем и вдруг… Ну, хоть бы из вежливости…

– Ты глуп, Андрей!

– Ах, я это от тебя не раз слышал и, к твоему сожалению, не могу с этим согласиться… У всякого свои убеждения, свои принципы, mon ami.

– Я тебе повторяю, ты глуп… Благодаров – дрянь, нахал, но он умнее тебя.

– Мерси.

– Напрасно обижаешься.

– Я не обижаюсь, а говорю только «мерси» и больше ничего.

– Тем лучше, что не обижаешься, – улыбнулся Афоня.

– Глупо бы было и обижаться на тебя, когда ты говоришь так авторитетно. Но Благодаров все-таки – свинья.

– Не нахожу. Неужели бы ты пошел в секунданты, скажи, пожалуйста?

– О, конечно нет! – с жаром воскликнул Андрюша, сбрасывая пепел с папиросы в стакан. – Стоять против Сергея… Ведь он все-таки кузен, хоть и противник наш, но тем не менее очень близкий родственник… Нелегальный кузен, положим, но я смотрю на это гораздо шире, чем ты.

– Ну, еще бы! – с пренебрежением произнес Афоня. – Ты на все смотришь…

– Широко, mon ami, широко.

– Глупо, mon ami, глупо, – в тон брату поспешил Афоня. – И вот тебе лишнее тому доказательство: ты желал идти в секунданты.

– Не желал я, но хотел, чтоб меня Благодаров пригласил. Большая разница между желанием и…

– И хотением? Андрюша, ты зарапортовался, как зарапортовываешься всегда. Пойми, что Благодаров поступил очень умно, не сказав нам ни слова о дуэли. Если Сергей умрет, мы будем совершенно в стороне. Мы не только не желали этой дуэли, мы не знали даже о ней.

– А! Ты, кажется, прав.

– Так же, как ты глуп. И ради бога заруби у себя на носу раз и навсегда: никому и никогда не говорить об этой дуэли.

– Никому! А между тем это так любопытно.

– Не для таких дураков, как ты, – с неудовольствием проговорил Афоня. – Если хочешь, тебе то же самое скажет отец…

– Которому ты скажешь это! Напрасно. Если нам невыгодно болтать об этой дуэли, я буду молчать.

– Слава богу, ты, кажется, становишься умнее!.. Запомни – мы не знали ни о самой дуэли, ни о ее мотивах… Мы только поражены и глубоко сожалеем о том, что не могли предупредить этой дуэли… Все это случилось так неожиданно.

– И стихийно, как говорится в романах.

– Я не знаю, как говорится в твоих романах, я прошу тебя только не забыть о том, что я тебе говорю сейчас.

– Неужели ты думаешь, mon ami, что я так беспамятен и рассеян?

– Я ничего не думаю, а прошу быть внимательным к моим словам и только… Итак, мы сожалеем, что не знали раньше об этой несчастной дуэли и никогда не простим смерти Сережи человеку, который отнял у него жизнь.

– Афоня, ты говоришь, как книга.

– А ты бормочешь, как попугай.

– Я буду спорить.

– Только не теперь. Благодарова, который убил нашего родственника, мы никогда не знали.

– Но Сергей еще не умер. С чего ты вздумал петь ему отходную?

– Он умрет. Благодаров не даст промаха.

– Ах да! Ну, в таком случае царство ему небесное! – перекрестился со вздохом Андрюша.

– Мы никогда не знали Благодарова и постараемся, во что бы то ни стало, удалить этого вредного чедовека из Москвы.

– Постой, это было не так.

– Ах, оставь, пожалуйста! – с раздражением прикрикнул Афоня на брата. – Мало ли, что было не так, надо показать людям, что это было так.

– Но…

– Ты хочешь спорить? Я скажу сегодня же об этом отцу.

– Поди ты… И откуда ты видишь, что я спорю? Ты забываешь, кажется, что я знаком с Благодаровым и что меня видели с ним на скачках, в ресторанах и разных местах, не столь отдаленных.

– Что ж из этого? Кто не бывает знаком шапочно со всякою дрянью? Ты знал его как Благодарова, а он знал тебя как Аршинова. Этим и ограничивалось ваше знакомство.

– Но я с ним был на «ты»!

– Нет, ты глупеешь с каждым днем, Андрей, – пожал плечами Афоня, – будет очень полезно для тебя, если отец вздумает упрятать твою пустую голову в желтый дом.

– Ну, это уж слишком.

– Там самое тебе настоящее место. Изволь меня слушать и поступать согласно моим наставлениям, в противном случае отец постарается убрать тебя куда-нибудь на время.

– Я слушаю, но Благодарова видели со мной так часто, что никто не поверит моим словам.

– Ты и говори всем, что я тебе говорю. Ты был знаком шапочно с ним, но далее этого знакомства, очень обычного между нашей молодежью, у тебя с ним общего не было ничего. Это всякий поймет, в особенности если ты станешь говорить с убеждением и негодованием.

– Ну, это-то я сумею… Помнишь сцену Гамлета с матерью?

– Я тебе не про твои дурацкие спектакли говорю, а про дело.

– Но зачем ты сердишься, mon ami? Я не привык к такому тону… я понимаю все, что ты говоришь, и буду действовать согласно твоим указаниям.

– И прекрасно сделаешь. Больше мне от тебя ничего и не нужно. А теперь я отправлюсь к отцу, а ты отправляйся в лавку и, пожалуйста, не любопытствуй о дуэли; она не должна нас интересовать, пока не выяснится, что в ней принял участие наш родственник.

Андрей Афанасьевич второй день не выезжал в город. Приказчики его отсутствие объясняли легким нездоровьем, а на самом деле он, заваленный бухгалтерскими книгами, сидел, запершись в своем кабинете со своим бухгалтером, и приводил в ясность дела «торгового дома».

Дела эти оказались не в блестящем положении, и Андрей Афанасьевич, с покрасневшим от внутреннего волнения лицом, стиснув в зубах давно потухшую регалию, выписывал дрожавшею рукой цифры, которые диктовал ему бухгалтер.

«Прошу на чашку чаю! – мелькала у него в голове ходячая фраза банкротов. – Прошу на чашку чаю!.. И попросишь! И как еще попросишь! – с каким-то злорадным чувством выводил он на бумаге цифры кредита».

– Сколько вы сказали? – крикнул он, обдавая ненавистным взглядом бухгалтера.

– Шестьдесят восемь тысяч двести рублей, – каким-то пришибленным голосом ответил бухгалтер, отирая пот со лба.

– Шестьдесят восемь… ровно?

– Двести-с, Андрей Афанасьевич.

– Так вы так и говорите… Что вы мямлите себе под нос? Бухгалтер, а цифры читать не умеет… Вы не сердитесь, Павел Петрович, – переменил он тон, опомнясь. – Я это так, с расстройства.

– Ничего-с… шестьдесят восемь тысяч двести-с… записали-с?

Постучали в дверь.

– Кто там? – спросил Андрей Афанасьевич, накрывая выпись белою бумагой.

– Я, папаша.

– Это ты, Афоня? Войди… Павел Петрович, впустите его!

В кабинет вошел Афоня.

– Что случилось? – повернулся Андрей Афанасьевич к сыну.

– Особенного ничего, папаша, – покосился тот на бухгалтера, – сейчас получил письмо от Ани.

– Ну?

– Пишет, что очень счастлива.

– Ну и слава богу, – нетерпеливо перебил сына Андрей Афанасьевич, придвигая к себе выпись, – дальше что?

– Посылает всем миллионы поцелуев и поклонов.

– Она лучше бы миллион рублей прислала.

– Откуда же она его возьмет? – усмехнулся Афоня.

– А поцелуи и разная там бабья дребедень мне совсем не нужны, – сердито проворчал Андрей Афанасьевич, поймав улыбку сына, – мне деньги нужны, – понимаешь? – деньги… Вчера представил к учету векселей на триста тысяч, а взяли всего только на сто… А послезавтра у меня срочных платежей на двести пятьдесят… Хороша пилюля? Ее и миллионы поцелуев твоей сестрицы не засластят.

– Странный у вас взгляд, папаша, – сдвинул по-отцовски брови Афоня, – по-вашему выходит так, что, раз сестра вышла замуж, она уж больше не должна писать своим родным.

– Э, черт! Кто про это говорит? Пусть пишет! Только не лезь ты ко мне с такими письмами не вовремя.

– Зачем же вы раздражаетесь? Во-первых, я не знал, что письма сестры вам неприятны.

– А во-вторых, ты, вероятно, плотно позавтракал, что таким тоном начинаешь разговаривать с отцом… А в-третьих, любезный друг, кажется, тебе известна причина моей раздражительности.

– Известна, но мало понятна, папаша. Не учли у вас векселя в банках, учтите их у дисконтеров.

– Удивительное открытие сделал! Платить копейку, а то и все полторы в месяц у меня никакого желания нет.

– Что же делать? A la guerre, comme a la guerre[27].

– Твои «геры», любезный друг, делу не помогут.

– Но выиграть время могут… Кстати, папаша, – покосился снова на бухгалтера Афоня, – сегодня в городе распространился слух о дуэли…

– А! – поднял голову Андрей Афанасьевич и живо повернулся к бухгалтеру. – Чрез кого дисконтировали векселя?

– Через маклера Кампе-с… остальные он сегодня хотел представить в другой банк и надеялся, что там учтут.

– Он надеялся, что и в Камском учтут, а вышло наоборот… Вот что-с, поезжайте немедленно к нему.

– Слушаю-с.

– И передайте ему следующее: если он сегодня не учтет векселя, пускай тотчас же едет в Таганку и попытается учесть там.

– Там учтут-с.

– Это я и без вас знаю. Мой бланк пока дисконтеры ценят высоко.

– Еще бы-с! Уж если такому солидному делу, как ваше, не верить, кому же после этого и верить?

– Разумеется! – подозрительно посмотрел Андрей Афанасьевич на своего бухгалтера и в то же время подумал: «Насмехается, подлец!»

– Так я отправлюсь-с, – почтительно наклонил голову «подлец».

– Поезжайте… возьмите моих лошадей и непременно найдите маклера.

– Найду-с и передам ваше приказание в точности… Ответ привезти не замедлю-с.

– Спасибо, – протянул ему руку Андрей Афанасьевич.

Бухгалтер раскланялся и вышел из кабинета, плотно затворив за собою дверь.

– Ну? – кинул вопрос сыну Андрей Афанасьевич, оставшись с ним вдвоем.

– Подробности неизвестны.

Наступило молчание. Аршинов облокотился на стол и погрузился в размышления. Афоня занялся чисткой ногтей.

– Я не думаю, чтоб эта дуэль принесла нам какую-либо пользу, – проговорил наконец Андрей Афанасьевич, откидываясь на спинку кресла.

– А я, напротив, папаша, убежден, что она сделает нам большую услугу. Убит ли он или только ранен – и в том и в другом случае мешать он нам не станет.

– В чем? Если ты намекаешь на Тюфякову, то это совсем напрасно… По ходу дела я чувствую, что из нашего сватовства толку не выйдет никакого.

– Мамаша, напротив, уверена.

– Ах, оставь ты мать в покое! – раздражаясь, крикнул Андрей Афанасьевич. – Нашел тоже, кому верить! Если ее приняли любезно, так она и бог знает что вообразила.

– Я, право, не понимаю, какой еще ей нужно партии? Ей нравился Сергей, но Сергей теперь убран, или, лучше сказать, обезврежен, отчего же я не могу претендовать на ее руку?

– Претендовать можешь, но полагаю, что из твоей претензии никаких хороших шансов не произойдет.

– Но почему, папаша? Почему?

– Этого объяснить я тебе не умею. Просто у меня есть какое-то предчувствие и больше ничего… Оставлять этого дела, конечно, не надо, напротив, всякие старания надо приложить, но… не верится что-то.

– Хорошо. Если вы не верите, отчего же не примете других мер, чтобы спасти фирму?

– Какие меры? – насмешливо посмотрел Андрей Афанасьевич на сына.

– Мало ли какие… Раз у нас нет оборотного капитала, следует привлечь его в нашу кассу.

– Это верно. Умные речи всегда приятно слушать. Но каким путем ты привлечешь капиталы? Ка-пи-та-лы, – с расстановкой проговорил Андрей Афанасьевич, – не забывай этого.

– Самым простым, папаша. Стоит только из нашего торгового дома образовать товарищество на паях, и капиталы сами собой потекут в кассу.

– Товарищество! А ты полагаешь, я не думал об этом?

– Тем лучше, если эта идея для вас не новость.

– Да, но этим моим будущим товарищам я должен показать баланс или нет?

– Конечно.

– А что же я покажу? Эх ты, Афоня-простота!

– Баланс балансу рознь. Недвижимость можно оценить как угодно.

– За рубль поставить два? А где ж ты таких дураков найдешь, которые рублевую вещь за двухрублевую примут? Нет, Афоня, еще раньше, несколько лет тому назад, я мог бы составить товарищество и очень умно бы сделал, если бы решился на это, да гордость и пустое самолюбие в то время против разума восстали. Думал, перейдет время, переменятся дела, ан вышло совсем другое: чем дальше, тем хуже.

– Какой же выход из такого положения дел? Неужели об этом вы не думали?

– И об этом думал и думаю, до головной боли, до сердцебиения думаю. Выход один: вертись, как уж, или до случая вроде тюфяковских миллионов, или до «чашки чаю»…

Афоня покраснел и, вскочив со стула, забегал по кабинету.

– Нет, уж лучше случай, чем…

– Чашка чаю? Это дело вкуса, Афанасий Андреевич, – протянул со вздохом Аршинов, – во всяком случае, об этом говорить, по моему мнению, преждевременно будет. Нужно подождать…

– Будем ждать, папаша, и действовать. Я сейчас же поеду сперва к Сергею, а затем к Тюфяковой.

– К Тюфяковой – да, но к Сергею ехать незачем. Когда дадут нам знать – дело другое, а теперь с чем и зачем ты поедешь?

– Но, папаша, мне кажется, я именно так должен поступить, как думаю. Если Тюфякова спросит меня, был ли я у Сергея, и если я скажу, что нет, она просто назовет меня и бессердечным, и бесчеловечным…

– Лысину ты себе через баб нажил, а баб как следует не знаешь! – с сожалением проговорил Андрей Афанасьевич, покачивая головой. – Какой же это близкий родственник поедет навещать человека, который срамит твою фамилию, стреляясь с первым встречным из-за кабака и из-за какой-нибудь камелии? Ты жертва, ты теряешь через эту дуэль, потому что ты носишь по праву имя Аршинова и ничем себя до сих пор не оскандалил и никаких диких наклонностей не проявил… Негодовать ты должен, да как негодовать, чтоб тебя жалели как путного, а не называли бессердечным.

– Да, я теперь понял, папаша: с женщинами надо быть дипломатом.

– Ну, каким еще там дипломатом? – усмехнулся Андрей Афанасьевич. – Будь всегда настороже, в особенности с умными бабенками, и держи ухо востро, вот и вся премудрость. Дуру ее же глупостью колоти, а умную на благородное негодование лови, да только чтобы оно сердечной теплотой было подогрето, а не фальшью… Понял?

– Отлично понял. Так я еду прямо к Тюфяковой. В разговоре, между прочим, сообщу ей о дуэли и напрошусь на сочувствие.

– С Богом! Я очень рад, что ты меня понимаешь с полуслова, но Андрей меня беспокоит. Начнет, по обыкновению, болтать глупости и невесть чего наболтает.

– Не беспокойтесь, папаша, я уже дал ему наставление.

– И умно сделал. Ах, дети, дети! – вздохнул Андрей Афанасьевич. – Ну, иди, Афоня, и если поймаешь случай, я тебя гениальным человеком назову.

– Как знать, чего не знаешь! – загадочно ответил Афоня и, поцеловав отца в лоб, отправился к себе.

Переодевшись в светло-серую пару и приправив свои усики золотистым фиксатуаром, Афоня приказал заложить лошадь в английский шарабан. Затем, насвистывая модный романсик, он с совершенно спокойной совестью ущипнул подвернувшуюся горничную матери, бежавшую с террасы, и, не прерывая мотива, спустился в сад.

На одной из ближайших к террасе скамеек сидел в тени куста сирени Афанасий Иванович и, пережевывая нижнею челюстью, смотрел, щурясь, на освещенные солнцем верхушки сосен.

Заслышав шум шагов, он вздрогнул и, посмотрев из-под ладони на насвистывавшаго Афоню, крикнул ему:

– Афоня! Куда?

Афоня остановился, перестал насвистывать и направился к деду.

– Ты уж из города вернулся? А?

– Вернулся, дед, – ответил тот. – А ты тут в тени спасаешься?

– И какие у вас, у молодежи, Афоня, глупые слова пошли! – ответил старик, осматривая внука с ног до головы. – Спасаюсь в тени! Да разве в тени можно спастись?

– От солнца, дед, – засмеялся Афоня, – а не от грехов.

– И от солнца спасаться нельзя. Солнце светит, согревает землю, всяким плодам произрастание дает, а произрастание нам пищу доставляет. Радоваться, значит, мы солнышку должны, а не спасаться от него. Спасаются только от зла, а солнышко – наше благо, жизнь наша. Вот то-то и есть. И говорите-то вы, не думая, и живете, не размышляя, и пути оттого в нонешних людях нет: ни разума, ни страха, ни правды, так, пустота какая-то. И на языке бессмысленная болтовня, и в делах такая же бестолковая глуповня. Читаешь газету и диву даешься. Один застрелился, другой утопился, третий отравился, пятый под поезд бросился… Жизнь – копейка! Отчего прежде этого бессмыслия не было?

– Жизнью больше дорожили, дедушка.

– Отчего же теперь не дорожат, а? Что же, жизнь-то хуже стала? Солнышко-то не всем одинаково светит?

– Должно быть, не всем.

– Врешь!.. Люди не те стали… вроде тебя вот все: и на языке бессмыслица, и в голове бестолковица, и на душе сумятица… И говорят без смысла, и делают без толку, и жизни себя лишают поэтому глупо. На что ему жизнь, ежели он даже ей цены не знает и цели самой жизни не постигает? Бесу баран – только и всего!

– Бывают, дед, такие моменты в жизни человека, когда поневоле приходится жертвовать своею жизнью.

– Это ты про войну, что ль?

– Как будто только одна война требует жертв! А долг?

– Какой? Карточный, что ль? Пороть за это надо: не садись играть, коли денег нет.

– Я говорю про нравственный долг, дед.

– Слова вы все говорите, как попугаи, с чужого голоса, а сами этих слов и не понимаете… выдумает один дурак пустоголовый словечко, пустит его в ход, и пойдут все носиться с ним, как курица с яйцом. У нас прежде и слов-то никаких не было, а о том, чтобы жизни себя лишить, и помыслить страшились; жизнь Бог дает, Он ее и возьмет… Он хозяин твоей жизни, а ты вор, коли берешь ее без Его святой воли и по своему желанию прекращаешь… У всех на языке «честь»… Да рази у воров честь есть? Коли у тебя есть честь, так ты живи, а не воруй чужое достояние… Еще, вон, прынца какого-то выдумали… «Мой прынц, – говорит, – не дозволяет больше жить!..» Возьмет пистолетик да в свою пустую башку свинец и пустит…

– Принцип, дед, а не принц.

– А кто там ваши слова разберет? Конца им нет!.. И мокрохвостки, глядя на вас, дураков, тоже пулят в себя да нашатырем пичкаться стали… Намедни читаю: пятнадцатилетняя девчонка из-за любви отравилась! А? Да я, мужчина, и то двадцати пяти лет об любви понятия никакого не имел, а моего деда отец тридцатилетним женил, так он под венцом хуже всякой бабы ревел.

– Было, дедушка, время, теперь настало другое. Во всем прогресс.

– А ну тебя, с твоими глупыми словами! Ты скажи лучше, что в городе нового? Как торгуете?

– Так себе.

– По-нашему: или плохо, или хорошо, а по-вашему, как ни спросишь, все – «так себе».

– Ни плохо, ни хорошо… разумеется, так себе.

– По-нашему это «средственно» называется… Еще чего не слыхал ли?

– Новость есть, но только не совсем красивая, дед.

– Ну? Обанкрутился, что ль, кто?

– Нет, этого пока не слышно. Про нашего Сергея рассказывали.

– Про школьника? – удивился Афанасий Иванович.

– Да. Говорят, дрался с кем-то на дуэли.

– Школьник? На дуэли? – вскрикнул старик, поднимаясь и снова опускаясь на скамью. – Господи Исусе Христе, да что же это такое? Афоня, это ложь!

– К сожалению, правда, дед, стрелялся он вчера, вероятно.

– Стрелялся! Школьник! Не ожидал я этого!.. Не ожидал! – говорил старик, трясясь всем телом. – Из-за чего все это?

– Разумеется, из-за того самого принципа, из-за которого, по твоим словам, одни только пустоголовые дураки стреляются… А Сергея, кажется, ты за умного человека считал, а?

– Оставь… Это дело нешуточное… и зубоскалить над этим подло… Он жив, Афоня? А?

– Право, не знаю, – пожал тот плечами.

– Как? – поднялся старик. – И ты… ты… не был у него?

– Дед, напрасно ты волнуешься. Во-первых, нас Олимпиада Сергеевна не подумала даже уведомить о таком прискорбном случае.

– Да до того ли ей, пойми?.. До уведомлений ли, когда, может быть, единственный сын лежит на столе или умирает на ее руках? Ежели ума у тебя нет, так ведь сердце-то, душа-то должны быть?

– Напрасно ты в этом сомневаешься, но… прежде всего, надо быть благоразумным.

Старик помертвел и уставился на внука.

– Благо-ра-зумным! – прошептал он.

– Да, благоразумным. Ты смотришь на это дело с родственной точки, а я – с моральной.

– С моральной! – продолжал шептать старик, покачивая головой.

– Ну да, конечно! Это так естественно и просто. Конечно, жаль тетку, но ехать к ней и проливать слезы по Сергею, который сам своим глупым поступком, согласись, сам набросил тень на нашу фамилию, и нетактично, и, наконец, совсем не согласуется с моими принципами.

– Хам!.. – выговорил старик, выпрямляясь. – Ни сердца… ни души… ни правды… ни Бога… Хам!

Афоня улыбнулся презрительно и, насвистывая ариетку, повернулся спиной к деду.

Спустя десять минут он ехал по просеку и, улыбаясь, кивал головой встречным знакомым.

Следом за ним, опираясь на костыль и тяжело передвигая дрожавшие ноги, вышел в ворота Афанасий Иванович. Он махнул рукой проезжавшему мимо извозчику и, с трудом влезая в его пролетку, проговорил, едва переводя дыхание:

– К внуку!

Афоня, пока ехал к Тюфяковой, придумывал самые убедительные и вместе с тем самые красивые фразы, которыми он думал если не покорить, то, во всяком случае, расположить в свою пользу прекрасную вдовушку.

– Странная женщина! – рассуждал он, элегантно покачиваясь в экипаже. – Что она нашла хорошего в Сергее? Всегда серьезен, мало говорит и совсем не умеет обращаться с женщинами, сторонится их и изображает из себя какую-то буку, какою обыкновенно пугают маленьких детей. Красив он – это бесспорно, но я не думаю, чтобы такая умная женщина, как Тюфякова, могла увлечься смазливым личиком, бонбоньеркой из-под конфет… Впрочем, женщина вечно останется неразгаданным сфинксом… На что уж моя Мурка, кажется, совсем примитивная натура, составленная из одного только мяса и нервов, скорее консерв, чем мыслящий субъект, а между тем бывают минуты, когда ее не только я, а и сам черт не поймет… Весьма вероятно, то есть не вероятно, а возможно допустить, что Тюфякова и увлеклась Сергеем… и не им, а его маской… чем черт не шутит, и на Машку, как говорится, бывает промашка. Если это так, Благодаров мне сделал большое одолжение, убрав его с дороги… Увидим! Тон делает музыку! По первым же словам вдовушки увидим, откуда дует ветер.

Было около пяти часов, когда Афоня подкатил к даче Тюфяковой.

«Кажется, нет дома, – подумал он, увидав через палисадник закрытые двери, выходившие из дачи на террасу. – Вероятно, гуляет… впрочем, час обеденный… гм!»

Он медленно вылез из шарабана, приказал кучеру проехаться по проспекту и, толкнув ногой калитку, вошел в палисадник.

Откуда-то донесся женский смех и визг гармоники.

«Ну, разумеется, нет дома!» – решил основательно Афоня и, взойдя на террасу, постучал в стекло.

Ответа не было. Он пожал плечами, сошел с террасы, обошел вокруг дачи и вышел в маленькую калитку на двор, где под раскидистыми ветвями липы сидела за самоваром прислуга Тюфяковой.

– Постой! – ударила по руке черномазого гитариста одна из горничных вдовушки, увидав появившегося Афоню. – Барин какой-то!

Горничная торопливо сорвалась со скамейки и бросилась к Афоне, насмешливо смотревшему на развоевавшихся «мышей».

– Конечно, барыни нет дома? – предупредил он вопрос горничной.

– Так точно-с, сударь, – ответила та, теребя в замешательстве передник.

– Елена Аристарховна гуляет?

– Да-с… то есть нет-с, уехамши-с.

– Значит, дома и не обедают?

– Ничего они не сказали, но обед повар готовит-с. Думаем, что не будут дома обедать, потому с утра отбывши.

– С утра? – удивился Афоня.

– Так точно-с… с утра-с.

– Странно! И вообще не сказала барыня, когда вернется домой?

– Ни слова-c… Да и где ж им об эвтом рассуждать было-с?.. В таком огорчении оне уехали…

– Но вы наверно знаете, куда?

– Как же-с… к Олимпиаде Сергеевне-с.

Афоня вздрогнул и проговорил невольно:

– Да, вот как!

Горничная опустила глаза и уставилась на носки лаковых штиблет Аршинова.

– Что ж она… так поехала, – спросил наконец Афоня, – прогуляться? Или… был кто от Олимпиады Сергеевны?

– Право, не могу этого сказать-с. Это не наше дело.

– Возьмите вот это, – сунул в руку тот бумажку, – и, пожалуйста, скажите мне все, что знаете. Я ведь племянник Олимпиады Сергеевны, следовательно, секретов тут никаких быть не может.

– Да я не секретничаю, сударь… покорнейше благодарю-с, – опустила та руку в карман, – какой уж тут секрет промеж родными?

– Вы мне скажите только: за ней присылали или она сама поехала к тете?

– Позвольте-с… присылу не было, ну, только какой-то господин заявился рано утром, и после разговоров они вдвоем и уехали.

– Как фамилия этому господину, милая?

– Не могу знать-с.

– По крайней мере, каков он из себя… вы можете описать его физиономию?

– Это я могу-с…

Горничная Тюфяковой, впрочем, так описала Набегова, что Аршинов только пожал плечами и пробормотал себе под нос: «Положительно такого не знаю!»

– Вы говорите, что Елена Аристарховна была очень взволнована?

– Оченно даже, сударь… Только вы, когда их увидите, не говорите, что я вам передала-с.

– Будь покойна, я тебя, милая, ни за что не выдам.

– А то бывают такие господа, которым откроешь что, они сичас, первым делом нашей сестре ножку и подставят.

– Говори все, что знаешь. Я не такой, как другие.

– Да это по обхождению, сударь, видно, – хихикнула горничная. – А Елена Аристарховна даже плакали-с.

– Вот как!

– Так точно-с. Хотя они этого и не показывали, но, уехамши, взяли чистый платок, а который у их был, весь мокрый остался.

«Теперь я уверен, что Сергей убит, – подумал Афоня и почувствовал, как его сердце забилось учащенно. – Ах, как это подло, как это подло! Человек убит, а я радуюсь… Неужели я до такой степени гадок? Неужели во мне заглохли все лучшие человеческие чувства, замерли все христианские движения души? Ничего не осталось, кроме жажды денег, денег и денег».

– Какие деньги, сударь? – с изумлением спросила горничная.

– Я разве говорю про деньги, милая? – пришел в себя Афоня.

– Мне послышалось, что вы деньги помянули-с.

– Ты ошиблась. Мне хотелось только узнать фамилию господина, с которым уехала Елена Аристарховна.

– Не могу знать-с… Да, постойте-с! – ударила она себя по лбу. – Ах, я дура, да они ведь, этот господин-то, карточку свою моей барыне передали. Я сичас ее поищу-с.

– Пожалуйста, очень меня обяжешь.

Горничная юркнула в дачу и минуту спустя явилась с карточкой.

– Вот-с, – подала она карточку Аршинову. – А прочитать я не умею, потому грамоте не учена.

«„Василий Сергеевич Набегов", – прочитал Афоня и нахмурился. – Приятель Андрюши. С какой стати он вмешался в эту историю? Во всяком случае, хорошего тут для меня мало».

– Знаю, знаю! – улыбнулся он, отдавая назад горничной карточку. – Это мой очень хороший приятель… Спасибо, милая.

– Не стоит-с. А что прикажете передать барыне, когда они приедут?

– Барыне? Ничего не говори… Или нет: скажи ей, что заезжал Афанасий Андреевич Аршинов… Не забудешь?

– Уж очень я на фамилии-то бестолкова-с. Не первый вы раз у нее бываете, а никак вашу фамилию в голове не удержу… Ну да я, сударь, по приметам об вас барыне доложу… был, скажу, молодой господин с лысиной.

– Нет, уж ты лучше передай ей мою карточку и ничего не говори…

– Слушаю-с… Это еще много для меня лучше… И ничего передать барыне не прикажете-с?

– Ничего. Скажешь, заезжал, очень жалел, что не застал, и… только.

– Беспременно скажу-с. Так, мол, жалели, так, мол, жалели, просто ужасть.

– До свидания.

– Прощайте, сударь, уж будьте покойны, все скажу-с, – говорила горничная, идя за поспешно шагавшим Аршиновым. – И какая досада… Ну, что бы вам пораньше того господина приехать… ей-богу, досадно-с!

Афоня не слушал горничную. Он вышел из палисадника, вскочил в экипаж и крикнул кучеру:

– Пошел!

Экипаж покатился.

«Теперь, мне кажется, я могу и к тетке поехать! – подумал Афоня. – Конечно, могу! Был у Тюфяковой, узнал, что она поехала к тебе, милая тетя, и решил одним выстрелом подстрелить двух зайцев: увидать Елену Аристарховну и поцеловать твою ручку… Отлично! Прямо великолепно! – улыбнулся одобрительно Афоня. – Разумеется, изображу изумление, узнавши печальную новость, затем… затем!..»

– Домой прикажете? – спросил у него кучер.

– В Останкино, к тетушке.

– Слушаю-с.

– Нужно узнать все и видеть все, – проговорил Афоня вслух, – а там… увидим!

Сергей после перевязки, сделанной доктором-знаменитостью, заснул. Знаменитость и Елена Аристарховна, кивнув Олимпиаде Сергеевне и стараясь как можно менее производить шум своими шагами, вышли из его комнаты.

– Доктор, – взяла Тюфякова под руку высокого, волосатого брюнета в очках, – вы уходите?

– Уезжаю, – отозвался тот, растягивая свой широкий рот в улыбку.

– Присядьте на одну минуту, – шепотом заговорила она, подвигая доктору маленькое мягкое кресло.

– На минуту могу… Ах, если бы вы знали, сколько у меня дела в Москве!

– Я вас не задержу. Скажите мне правду только: он будет жив? Да? Предупреждаю вас, доктор, я не родственница ему и даже совсем не близкий человек… Я просто знакомая его матери…

– А я предполагал противное.

– Нет, нет, – с жаром проговорила Елена Аристарховна, нервно сжимая руку доктора, – я совсем им чужая, поэтому вы можете сказать мне правду, хотя бы для того только, чтоб я могла приготовить или утешить бедную мать… Я так ее люблю, доктор!

– Чего же вы так волнуетесь? – посмотрел тот чрез очки на Тюфякову.

– Я волнуюсь? Что вы? Неужели я волнуюсь? – вспыхнула и вслед за тем помертвела Елена Аристарховна. – Это вам показалось, доктор… Конечно, вы понимаете, что мне, как хорошо знакомой его матери, нелегко оставаться совершенно равнодушною… ведь я человек, доктор, и у меня есть сердце.

– Я понимаю, – серьезно кивнул доктор головой, – и скажу вам правду.

Доктор остановился и посмотрел на вдовушку.

Она вся замерла, наклонясь вперед и впиваясь жадным, страшным взглядом в доктора.

Знаменитость была отличным психологом: в этой позе, в этом взгляде, ожидавшем от него приговора, он прочитал такое отчаяние, такую мучительную скорбь, что у него, там, где-то глубоко в сердце, привыкшем давно к страданиям и скорбям человеческим, шевельнулось теплое чувство, похожее и на жалость, и на сострадание.

– Доктор! – простонала, шепча слова побелевшими губами, Елена Аристарховна. – Вы молчите? Ваше молчание… хуже всякой смерти.

– Зачем вы меня хотели обмануть? – ответил ей доктор. – Вам дорог этот человек, а вы…

– Дороже жизни, доктор, – нагнулась еще ниже Тюфякова. – Ну, да… я не хотела этого сказать вам, чтоб вы не могли меня обмануть, а теперь… теперь вы не смеете обмануть меня… не смеете, если у вас в сердце есть хоть капля человеческого чувства.

– И не стану, и не хочу вас обманывать… с чего вы взяли? – взволнованно проговорил тот. – Он будет… жив. До свидания!

Тюфякова тихо вскрикнула.

Когда она пришла в себя, знаменитости уже не было.

Шатаясь, как пьяная, она вышла на террасу и, схватившись за пылавшую голову, прислонилась к столбу.

«Он будет жив! – шептали ее губы, жадно ловившие свежий вечерний воздух. – Сережа будет жив… мой милый, мой дорогой… будет жив!.. Господи, как мне благодарить Тебя…»

Ее взгляд упал на Подворотнева, сидевшего с поникшей головой на одной из скамеек сада.

В несколько прыжков она очутилась около старика, подняла его голову и крепко поцеловала.

– Аркадий Зиновьич, – проговорила она, вся сияя счастием. – Благодарите Бога: Сережа будет жив!

Подворотнев поднял голову к небу и, моргая слезящимися глазами, набожно перекрестился.

Подъезжая к даче тетки, Афоне прежде всего бросилась в глаза женская фигура, которую он за густотою листвы разросшегося кустарника узнать не мог. Войдя в калитку палисадника, Афоня бросил любопытный взгляд на террасу. На террасе никого не было.

«Неужели? – промелькнуло у него в голове. – Значит, насмерть… Этакая свинья этот Благодаров!.. Приготовимся».

Афоня затворил за собою калитку и, обмахнув платком легкий слой пыли, насевшей на носки штиблет, нерешительно направился к террасе, ища глазами женскую фигуру, мелькнувшую в саду.

– Афанасий Андреевич! – раздалось за его спиной.

Аршинов повернулся и увидал стоявшую за кустами жасмина Тюфякову.

Он снял шляпу и, кланяясь на ходу, подбежал к вдовушке.

– А я был у вас, – начал он, – узнал, что вы поехали сюда, дорогая Елена Аристарховна, и вот…

Он всмотрелся в лицо Тюфяковой и остановился. Тюфякова была серьезна. Она щипала сорванные листья в мелкие кусочки и упорно, презрительно сдвинув губы, смотрела на приближавшегося к ней Аршинова.

– И вот… и вот, – остановился тот, тревожно поглядывая на Елену Аристарховну, – приехал сюда.

– И совсем напрасно, – холодно отвечала та, не подавая руки Афоне, – вам здесь не место.

– Я вас не понимаю, Елена Аристарховна.

– Зато я вас отлично понимаю, Афанасий Андреевич, а это что-нибудь да значит.

Афоня растерянно перебирал в руках шляпу и не находил, что сказать Тюфяковой.

– Я знаю все, – тихо проговорила она, подвигаясь к нему, – знаю, что вы хотели… я не хочу осквернять своего языка этим подлым и гнусным словом, не хочу говорить того, что вы хотели сделать с Сережей.

– Я, Елена Аристарховна?

– Вы, все вы… Благодарение Богу, он остался жив.

– Елена Аристарховна!

– Афанасий Андреевич, вы человек неглупый, да ведь и я не дура, к чему нам играть комедию? Маски сняты, и мы уж больше не актеры. Я знаю все… и благодарила Бога, что ничего не знает его бедная мать, которую вы хотели лишить сына. Уезжайте и помните всегда, что без Его воли ни единый волос не падает с главы человека…

– Я уеду, – пожал плечами Афоня, надвигая шляпу на уши, – но, клянусь, решительно ничего не понимаю! Тетя здорова? А Сергей? Неужели он болен?

– Уезжайте, я вам говорю, – возвысила голос Тюфякова, – или я все скажу матери!

Афоня побледнел и, едва приподняв шляпу, спокойно вышел за калитку.

Тюфякова долго стояла не шевелясь на одном месте, а затем, когда совсем уже замер вдали шум колес аршиновского экипажа, медленными шагами направилась к даче.

Прошло полтора месяца. В половине августа дачи начали мало-помалу пустеть: начинался учебный сезон, и дачники, большинство которых Господь Бог благословил потомством, волей-неволей должны были переселяться в город на зимние квартиры.

Дача Олимпиады Сергеевны была еще затянута парусиной, и в ее палисаднике громадными группами пестрели георгины и астры.

Сергей совершенно оправился от раны и сидел у ворот, поджидая кого-то.

Мимо его тянулись воза с домашним скарбом переселявшихся в город дачников, ругались извозчики, нахлестывая шатавшихся от непомерной тяжести кляч, сновали велосипедисты, ехали коляски, набитые, как бочонки сельдями, дачниками с неизбежными букетиками цветов в руках, вещественною памятью дачного far-nient’a[28].

Сергей не обращал никакого внимания на эти переселенческие картины: он упорно смотрел вдоль дороги и поминутно вынимал часы.

– Как долго! Странно! – шептал он, поглядывая на часы. – А что могло ее там задержать? Мама, ты где? – крикнул он в палисадник.

– Здесь, в садике, и ищу тебя! – откликнулась Олимпиада Сергеевна из палисадника. – Ты за воротами, мой милый?

– Да. Иди сюда посидеть.

Олимпиада Сергеевна вышла за ворота и, сев на лавочку, заботливо посмотрела на бледное, исхудалое лицо сына.

– Ты надел бы что-нибудь на плечи, Сережа, сегодня очень свежий ветер.

– Э, пустяки, мамочка!.. Я чувствую себя очень хорошо.

– И отлично, но все-таки быть благоразумным совсем не лишнее.

– Ничего… ты чересчур заботишься обо мне.

– Не думаю, Сережа, а ты так вот совсем не заботишься о себе. Надень пальто.

– Зачем? Не надо.

– Накинь хоть на плечи.

– Ах, это ужасно! – с неудовольствием проговорил Сергей. – Неужели я не понимаю, что и когда нужно сделать?

– Не волнуйся, ради бога, я лучше попрошу Лену, чтобы она заставила тебя надеть пальто. Матери ты уж перестал слушаться, так авось послушаешься своей будущей жены.

Сергей рассмеялся и поцеловал руку Олимпиады Сергеевны.

– И Лены не послушаюсь, мамочка.

– А вот увидим.

– Увидишь. Разве ты забыла, что сказано в Писании про мужа? Муж есть глава.

– И все-таки эта глава почти всегда слушается своей жены. Писание – Писанием, а жизнь – жизнью, а эта жизнь выработала совсем другие взгляды и права в отношении супругов.

– Не стану спорить, моя дорогая мамочка, может быть, ты и права, но все-таки…

– Будешь действовать в жизни по Писанию, – усмехнулась скептически Олимпиада Сергеевна.

– Попробую.

– Ничего из этого не выйдет, – махнула та рукой и застегнула Сергею пиджак на пуговицу. – Ветер, а ты сидишь расстегнутый. Долго ли надуть в рану?

– Рана уже совсем зажила.

– Все-таки предосторожность не мешает никому… береженого и Бог бережет.

Сергей снова поцеловал руку матери и стал смотреть на дорогу.

– Не правда ли, мама, как долго не едет Лена?

– Да ведь она, по твоему же желанию, должна сперва заехать к дяде.

– Ну и что же? К дяде она отправилась ровно в десять часов утра.

– Ровно в десять? И ни минутой позже? – рассмеялась Олимпиада Сергеевна.

– Ни минутой, мама. Лена отлично знает, что каждая лишняя минута ее отсутствия заставит меня тревожиться.

– Ты ребенок еще, Сережа! Ну, как это можно рассчитать каждую минуту? У ней свой дом, целое хозяйство, иногда ничтожные пустячки задерживают, и сама не видишь, как на целых полчаса…

– Не должны задерживать, – капризно настаивал Сергей. – Если я даю слово, я обязан его исполнить… Я Лену никогда не заставлял ждать себя лишнюю не только минуту, но даже секунду.

– Ты – другое дело, ты свободный человек, а вот когда сам будешь семьянином, тогда и узнаешь, что значит дом и семья.

– Все это пустяки, мамочка. Я всегда буду тем же, чем есть теперь. Итак, она ровно в десять часов отправилась к дяде в Сокольники. Из парка до Сокольников езды ровно час.

– Это кто же тебе сказал? – смеялась Олимпиада Сергеевна, любуясь волнением ожидания своего сына.

– Лена. Она уже заметила, что езда туда берет ровно час времени. В одиннадцать она уже у дяди.

– Ровно-таки в одиннадцать? – продолжала улыбаться Олимпиада Сергеевна.

– Ну, конечно. У нас все время рассчитано было, мамочка.

– Плохо, должно быть, вы его рассчитали.

– Напротив, отлично.

– Верю, верю… дальше?

– У дяди она должна остаться для переговоров ровно час.

– Ни больше, ни меньше?

– Меньше – может, но больше ни под каким видом! – серьезно проговорил Сергей.

Олимпиада Сергеевна только расхохоталась.

– Ах вы, дети, дети!

– Тебе смешно, мамочка, а мне… досадно, что Лена не держит своего слова. Переговорить с дядей и решить дело в принципе, ты пойми, в принципе только, час времени просто девать некуда.

– Ты не допускаешь никаких случайностей и исключений?

– Никаких. В двенадцать ровно она должна уехать от дяди и приехать сюда не далее получаса первого.

– А теперь сколько?

– Теперь? – вынул тот часы. – Теперь двадцать две с половиной первого.

– Даже по твоему расчету она не могла приехать сюда, а ты волнуешься.

– Мне кажется, что мои часы… отстают минут на пять – на десять.

– Мне кажется, напротив, что они бегут вперед. Сережа, да ты уж не подвинул ли их вперед, а?

– С какой стати я это стану делать, мамочка? – рассмеялся Сергей. – Я их подвел вчера, действительно, но я это сделал только потому, что они отстают у меня страшно.

– Я так и знала… ах, дети, дети!

– Завтрак готов, мама?

– Разумеется.

– А после завтрака мы поедем на кладбище поклониться могиле отца, – серьезно проговорил Сергей.

Легкое облачко пробежало по лицу Олимпиады Сергеевны. Она задумалась.

– Мама, тебе тяжело, дорогая? – заглянул с нежностью в глаза матери Сергей.

– Нет, милый, все давно уже переболело, но бывают минуты, когда становится грустно.

– Ты ведь была с ним счастлива, мамочка? Да?

– О, да! – с легким колебанием произнесла Олимпиада Сергеевна, скрывая невольное смущение.

– И ты любила его, конечно, как я люблю Лену?

Олимпиада Сергеевна молчала, но высоко поднявшаяся грудь выдавала охватившее ее волнение.

– Мама, милая! Не отвечай мне и прости за мои глупые вопросы, тебе тяжело вспоминать былое счастье.

– Нет, не то, Сережа.

– Именно то, мамочка, я знаю все.

– Все? – с испугом подняла голову Олимпиада Сергеевна.

– Конечно, все знаю, как вы любили друг друга, как непродолжительно было ваше счастье… Мой бедный отец умер и оставил тебя страдать.

– Его была святая воля! – со слезами на глазах прошептала та.

– Ты не поедешь с нами на кладбище? Конечно, нет. Ты еще больше там расстроишься.

– Нет, милый, все это так давно было, я поеду.

– Ты непременно этого хочешь?

– Конечно, мой милый. Я так редко бываю у него в гостях.

– Хорошо, поедем; до полчаса осталось ровно три минуты, а Лены нет как нет.

– Не смотри на часы, они тебя только сбивают с толку.

– Не стану. А как ты думаешь, мама, согласится дядя принять Лену в свои компаньоны?

– Я ни на минуту в этом и не сомневаюсь. Дела у дяди так плохи, что он за предложение Лены должен ухватиться, как за якорь спасения… Вчера Аркадия Зиновьича навещал знакомый ему купец, так он рассказывал ему, что по городу ходят очень нехорошие для дяди слухи. Катастрофа, по его мнению, должна разразиться в Нижегородской ярмарке в конце этого месяца.

– Дядя, значит, в Нижнем?

– Здесь, там Афоня с Андрюшей. Говорят упорно, что он не в состоянии будет оправдать ярмарочные документы… Не желала бы я ему такого горя.

– Кто же желает, мамочка? Напротив, я уверен, каждый, кто только знает дядю как дельца и энергичного человека, пожалеет его, если с ним случится такое несчастие… и я буду рад, если он примет предложение Лены.

– Глупо было бы отказаться от этого… они же сами гнались за ее миллионами, значит, принимая предложение Лены, этим осуществляют только свое желание и спасают дело… Я не думаю, чтоб Лена потеряла свои деньги в деле дяди.

– А если и потеряет, виновата будет сама: я ставил ей на вид шансы более против, чем за, и все-таки она осталась при своем.

– Просто она это делает для тебя и только… хорошая, благородная женщина…

– И в высшей степени сердечная, мама. Недаром я полюбил ее так глубоко… Ровно полчаса.

– Опять часы?

– Я терпеть не могу неаккуратность! Полчаса, а ее нет! А между тем я всегда был в отношении ее аккуратен до щепетильности.

– Погоди упрекать… я слышу стук колес… это не экипаж Лены?

– Она! – вскочил со скамейки Сергей. – Это она… А все-таки, мамочка, на полминуты опоздала!

К даче подкатила коляска с Еленой Аристарховной.

Сергей бросился к ней и выхватил из коляски сиявшую счастьем вдовушку и на руках донес ее до ворот.

– Сумасшедший, что ты делаешь? – шептала она, целуя голову Сергея. – Кругом народ, а ты…

– Я не вижу никого, Лена… я вижу тебя, одну только тебя…

Тюфякова поцеловала Олимпиаду Сергеевну и повернулась к Сергею.

– Заждался? Да?

– Целый час жду… пойдем в сад.

Он обнял ее за талию и скрылся за калиткой.

– Сумасшедший, совсем сумасшедший! – прошептала Олимпиада Сергеевна, радостно улыбаясь им вслед. – Дети, а завтракать?

– Погоди, мамочка, у меня пока нет никакого аппетита.

– У меня тоже, – отозвалась Тюфякова.

– Ну, да уж какой теперь аппетит? – проговорила Олимпиада Сергеевна, идя за ними. – Весь аппетит поцелуями испортили.

– Ну, моя радость, садись вот сюда под тополь и рассказывай, почему опоздала.

– Неужели опоздала?

– И она еще спрашивает! О, женщины!.. Впрочем, успокойся, опоздала всего только на полминуты… Видела дядю?

– Видела.

– Постой, сперва скажи о себе, – ты здорова?

– Как видишь, мой хороший.

– Мне вчера показалось, что у тебя лицо было несколько утомленное… Дай руку… хорошо, пульс в порядке… Ну, что дядя?

– Твой дядя в первую минуту был поражен моим предложением.

– Я думаю, он этого никак не мог ожидать… А затем?

– А затем, конечно, был очень рад видеть меня своим компаньоном… притащил мне целый ворох книг и балансов.

– Ты, разумеется, их просмотрела.

– И не думала. Я так боялась опоздать… представь, я выбралась от него без пяти минут двенадцать.

– Да, действительно, рассматривать было некогда.

– Да и к чему, мой милый? Я верю человеку, а не балансу. Я так ему и сказала.

– Дядя, я думаю, был очень этим польщен.

– Заплакал даже, и мне так было неловко, что я не знала, что мне говорить, куда деваться… на мое счастье, пришла твоя тетка и вывела меня из неловкого положения.

– На каких же основаниях ты вступила к нему компаньоном?

– А, право, не знаю! – беззаботно улыбнулась вдовушка, целуя Сергея. – Андрей Афанасьевич на днях хотел выработать эти основания и привезти их мне для подписи.

– Значит, ты будешь компаньоном негласным?

– Ну, само собою разумеется! Для фирмы выгоднее оставаться в ее прежнем положении…

– Я этого совсем не понимаю.

– Зато я понимаю отлично, мой хороший.

– Ну, тебе и книги в руки. Знаешь, Лена, – смеясь, заметил Сергей, – мне сейчас пришла в голову мысль…

– Говори, говори.

– Ты очень умно делаешь, что выходишь за меня замуж.

– Это я и без твоих мыслей давно знаю.

– Постой, постой… почему хорошо?

– Потому, моя радость, что человек, которого я безгранично люблю, будет принадлежать мне и никому более.

– Совсем не потому. Помимо этого есть нечто другое, что блистательным образом подтверждает мою мысль.

– Любопытно.

– Ты, в качестве фабрикантши, будешь портить и калечить фабричный народ, а я, в качестве врача, стану исправлять то, что испорчено капиталами моей дорогой женушки.

– Афоризм, которому нельзя отказать в известной доле остроумия… и только… портить народ буду не я, а твой дядюшка.

– При помощи твоих капиталов, Лена… Не сдвигай свои бровки, я не шучу… Скажи мне, ты звала на нашу свадьбу дядю?

– Как же, как же!

– Дядя не был удивлен?

– Нисколько. Напротив, по его словам, он давно знал, что этим кончится, и наговорил тебе целую гору комплиментов, но зато твоя тетка была поражена до того, что даже не поздравила меня.

– Дядя – тонкий дипломат, а тетя – простая, бесхитростная женщина.

Конца века (фр.).

Следовательно (лат.).

Дистиллированная вода (лат.).

Касторовое масло (лат.).

Умер (фр.).

На войне как на войне (фр.).

Безделья (фр.).