Ольга видела из окна кабинета, как под могучими деревьями, заслоняющими фасад дома, мелькнула машина Ивана. Как сам он вылез из автомобиля и размашистой поступью пошел в дом. Она вышла ему навстречу. – Ну что? Лицо у верного телохранителя было мрачно-тяжелым, подбородок будто налился свинцом, глаза смотрели невесело. Подняв взгляд на Ольгу, он коротко качнул головой и нахмурился. – В Стамбуле беспорядки. Стрельба в центре… Военные захватили аэропорты – здесь и в Анкаре. Где президент – неизвестно, связи с ним нет. Возможно, тоже захвачен. Или бежал… Ольга сжала руками голову. Иметь турецкое гражданство было, конечно, чертовски удобно. Из Стамбула – центра современной цивилизации – рулить бизнесом было гораздо проще, чем из каких-нибудь больше смахивающих на деревню Афин. К тому же местный уровень коррупции позволял мирно урегулировать практически все острые вопросы. Да и жить здесь, в теплом цветущем климате, не в пример комфортнее, чем в России или в Северной Европе. Но оборотная сторона этого рая на земле была вспыльчивость и горячность турок, благодаря которой на первый взгляд стабильная ситуация могла пошатнуться в любой момент. А ей смена даже части политической верхушки могла грозить как минимум арестом, как максимум гибелью. – А что Бояджи? – спросила она у Ивана. Бояджи – был крупным правительственным чином, оказывавшим Ольге покровительство. Очень заинтересованный в том, чтобы ее бизнес шел гладко и приносил доход, с которого и сам имел солидный кусок, он делал все для того, чтобы Котовой не мешали. Пока в правительстве сидел Бояджи, Ольга могла не бояться ни надоедливых визитов полиции, ни происков конкурентов. Иван снова покачал головой. – Неизвестно. Вероятнее всего, арестован. – Он помолчал и добавил осторожно: – Если, конечно, он вообще еще жив. – Таак, – медленно произнесла она. Что ж, ясно было одно – в Турции сейчас оставаться опасно. Чем бы ни закончилась попытка переворота – успехом путчистов или возвращением к власти действующего правителя – Ольга не сомневалась, что в момент смутного времени головы полетят направо и налево. И ее голова станет одной из первых. Слишком много народу мечтало добраться до белокурой русской Фараонши. Нельзя было исключать, что и с российской стороны воспользуются этим шансом, чтобы наконец свести с ней счеты. Олежек! Не будем забывать проклятого помешавшегося на ней Олежека Рогова. – Ольга Александровна, нужно уезжать, – подступил к ней Иван. Говорил осторожно, мягко, как с норовистым животным. Явно боялся, что Ольга, как обычно, взбрыкнет, не захочет прислушаться и в результате навлечет на себя неприятности. – Без тебя знаю, – перебила она. – На частном вертолете можно будет вылететь? Приземлиться, скажем, на границе с Азербайджаном, а оттуда уже продолжить путь. – Понял. Выясню, – коротко отрапортовал обрадовавшийся Иван. – Скорее всего, это можно будет устроить. Глаза его вспыхнули, и даже плечи расправились, будто часть тяжести с них упала. – Выясни, – кивнула Ольга. – Теперь дальше. Здесь оставлять ничего нельзя. В дом, разумеется, залезут. Не полиция, так мародеры. Разнесут все… Она с сожалением оглядела светлый холл, где они беседовали с Иваном. Стены благородного цвета слоновой кости, мебель, обитую белой кожей. К домашнему уюту, к стилю интерьера Ольга в целом была равнодушна. Не привыкшая привязываться к вещам, не являющаяся поклонницей роскоши, она легко могла существовать в любой обстановке. Лишь бы вокруг было достаточно тепло и вещи не загромождали пространство, позволяя в случае внезапной атаки быстро найти путь к отступлению. Но в этом доме, где она прожила последние несколько лет, все было сделано специально под нее, под ее привычки, под ее нужды. Дом был… удобен, да, пожалуй, это самое лучшее слово. Она привыкла к нему, и мысль о том, что чужие грубые руки все здесь разрушат, была неприятна. Именно поэтому Ольга старалась избегать привязанностей. Отлично зная, как все в ее жизни непрочно, что ситуация может измениться в любую секунду, она заранее представляла, что с полюбившейся вещью однажды придется прощаться, и не желала, чтобы это неминуемое прощание осложнило ей жизнь. И все-таки оставаться совершенно свободной от связей не получалось. – Проверь все компьютеры, планшеты. Всю аппаратуру, что есть в доме, – продолжала она отдавать распоряжения. – Данные должны быть перекинуты на внешние носители и переданы мне. Исходники стерты. И само оборудование уничтожено, жесткие диски расплавлены, чтобы ничего нельзя было восстановить. Абсолютно все уничтожить, ты понял меня, Ваня? Включая камеры наблюдения. – Конечно, – отрапортовал тот и, пока Ольга прикидывала, не забыла ли еще что-нибудь, осторожно заметил: – Ольга Александровна, у нас есть еще одна… небольшая проблема. – Мм? – она вопросительно взглянула на него. И Иван, помявшись, кивнул куда-то в сторону окна. – Что делать с… гостем? – С гостем… – задумчиво повторила она. Да, Иван был прав, это действительно была проблема. – Ольга Александровна, может быть, все-таки… – снова завел свою песню Иван, видимо, ободренный тем, что Ольга сегодня соглашалась со всеми его предложениями. – Не с собой же его брать, ей-богу. И здесь оставить нельзя. Ольга усмехнулась и похлопала его по могучему плечу. – До чего ты кровожаден стал, Ваня. Стареешь, что ли? Иди, дорогой, действуй. И насчет гостя не волнуйся, эту проблему я решу. Когда Ольга, отдав последние распоряжения, вышла в сад, небо было не по-дневному темным. Клочковатая, отливающая багровым туча наползла с моря и заслонила собой солнце. Налетел ветер, взметнул пыль с плиточных дорожек, поднял волны в декоративном прудике, зашумел ветвями деревьев, бросил в лицо едкий электрический запах надвигающейся бури. И сам воздух будто бы пропитался предчувствием скорой грозы, застыл, тяжелый, влажный, окрасил окружающий мир в неестественные оранжево-бурые оттенки. Ольга, плотнее запахнув куртку, зашагала через сад к гостевому домику. Да, ситуацию с Николасом нужно было решить немедленно. Она и так нарушила из-за него все свои правила. Да что там, она даже разрешила ему позвонить матери. Слишком уж трогательно бедный ягненочек переживал о том, как она там убивается без него. Конечно, звонок шел через ватсап, и сеть, к которой они подключились, была сторонней, с плавающим айпи-адресом. По этому звонку вычислить, откуда Николас говорит, было практически невозможно. И все же даже такой минимальный риск раньше был для Ольги абсолютно неприемлем. Да и вообще их отношения с каждым днем становились все страннее. Ник теперь гораздо реже вспоминал о том, что он узник в ее доме, почти не скандалил, не требовал, чтобы его немедленно освободили, не творил прежние глупости, которые так выводили из себя и саму Ольгу, и ее людей. Он как-то притих и теперь, казалось, ждал ее визитов. Все чаще пускался с ней в разговоры, задавал вопросы о ее прошлом. И Ольга, сама не зная почему, отвечала ему, иногда действительно пускалась в воспоминания. Теперь она жалела об откровенности. Не потому, что Ник мог кому-то пересказать услышанное, этого она не боялась. Но потому, что от этой странной установившейся между ними вынужденной дружбы ситуация запуталась еще больше. Ольга вошла в гостевой домик, кивнула охраннику, спросила: – Ну как он? И, получив в ответ: «Читает», коротко стукнув в дверь, вошла в гостиную. Ник действительно развалился на диване с книжкой. «Библейская археология», – прочла Ольга, глянув на обложку. Да, кажется, что-то такое по его просьбе для него доставали, чтобы гость-пленник не скучал так отчаянно по своей профессии. Увидев ее, Ник отложил книгу, поднялся ей навстречу. Золотистый загар с его кожи почти сошел, но выглядел он неплохо, по крайней мере, не было больше той апатичной неряшливости, которая так ее бесила. Босой, в светло-голубых джинсах, в задравшейся и обнажавшей кусок поджарого живота чистой белой футболке, с отросшими почти до плеч и темными у корней, не выгоревшими без солнца волосами, он стоял перед ней. И Ольга отметила про себя, что теперь он смотрит на нее спокойно, от страха, поселившегося в его глазах после случившегося на Миконосе, осталась только тень. – Гроза идет? – спросил он, кивнув на окно. Ольга с минуту не отвечала, обдумывая ситуацию. Ник, взглянув на нее внимательнее, заметно напрягся, сдвинул брови. – Что-то случилось? – Одевайся, – наконец бросила Ольга. – Что? – не понял он. Она, не отвечая, прошла в комнату, служившую ему спальней, распахнула шкаф, содрала с вешалки мягкую кожаную куртку, подобрала с нижней полки пару ботинок и, вернувшись в гостиную, швырнула вещи Нику. – Одевайся! – Зачем? Что происходит? – заволновался тот. Но вещи все-таки взял, сунул ноги в ботинки, опустился на одно колено, чтобы завязать шнурки, и поглядывал на Ольгу снизу-вверх. Та окинула внимательным взглядом комнату. Брать отсюда, пожалуй, было нечего. Ну не книги же. Смешно! Ник наконец выпрямился, накинул куртку, вопросительно посмотрел на нее. И Ольга скомандовала: – Выходи! – и распахнула перед ним дверь, ведущую в коридор с охраной. К ее изумлению, Ник не рванул на улицу тотчас. Наоборот, попятился, замотал головой и прижался спиной к стене, загнанно глядя на нее. – В чем дело? – повысила голос Ольга. – Выходи. Ну же! – Нет… Нет… – забормотал тот. И страх, тот самый, дикий, животный страх снова заплескался в его голубых с прозеленью глазах. Ольга не понимала, в чем причина поведения Николаса, и, как всегда в таких ситуациях, это выводило ее из себя. Все выходило из-под контроля, строилось не так, как она себе представляла. Николас, который еще несколько дней назад бился о стены и требовал немедленно выпустить его, теперь как будто панически боялся внешнего мира. – Что происходит? Ты наконец распробовал комфортные условия, которые тебе здесь предоставили? – усмехнулась Ольга. А Ник, справившись с собой, выговорил через силу: – Ты… Ты все-таки решила меня убить? – О господи, – рассмеялась Ольга. Николас, все так же вжимаясь спиной в стену, дико смотрел на нее расширенными глазами. – Поверь, если бы я решила тебя убить, мне бы ничего не помешало сделать это здесь. Хотя, наверно, ты прав, в саду практичнее. Уборка не понадобится, – посмеиваясь, произнесла она. – Ну же, Николас, пойдем. Ничего плохо тебе не сделают, я гарантирую. Николас недоверчиво покосился на нее, но все же отлепился от стены и вслед за Ольгой, настороженно оглядываясь по сторонам, выскользнул в коридор. Они шли через сад, и Николас вертел головой, рассматривая окружающее пространство. Должно быть, прикидывал, что из этого мог видеть из окна в дни своего заключения, а что открылось ему впервые. Вон той кружевной беседки, двух темных сросшихся у корней сосен из гостевого домика точно было не разглядеть. Как и проглядывавшего за деревьями глухого забора, густо уставленного поверху камерами видеонаблюдения. Ольга, краем глаза косясь на своего спутника, видела, как он расправил плечи и несколько раз глубоко вдохнул. То ли соскучился по свежему воздуху, то ли все еще считал, что она ведет его на казнь, и, в противовес пословице, пытался надышаться перед смертью. Непогода меж тем разбушевалась вовсю. Идти приходилось пригнувшись, чтобы не сшибло с ног ветром. Высокие деревья качались, шумели, тревожно скрипели, страшась надвигающейся бури. Погас даже и тот неестественный электрический полусвет, сопровождавший Ольгу на пути в гостевой домик. Сейчас сад окутывали настоящие черно-серые сумерки. – Куда ты меня ведешь? – напряженно спросил Ник, когда они миновали большой дом. Его Николас оглядел с особенным интересом, сделал даже пару шагов к крыльцу, но затем понял, что Ольга направляется не туда. Из входной двери вышел Иван и замер на ступеньках, с изумлением разглядывая Ольгу и Николаса. Ольга коротко качнула головой, давая понять, что ситуация под контролем и помощь ей не нужна. И Иван, недовольно нахмурив лохматые брови, шагнул обратно в дом. Наконец они поравнялись с воротами. Белые пуленепробиваемые створки были задвинуты так плотно, что невозможно было разобрать, где заканчивается одна и начинается вторая. Навстречу им из домика охраны вышел парень в бронежилете, и Ольга коротко бросила ему: – Откройте. Створки поползли в сторону, и Ник, жадно глянувший туда, в свободный мир, увидел кусок асфальтированной дороги, столб фонаря, край рекламного билборда вдалеке. Промелькнул промчавшийся мимо автомобиль. Ольга видела, с какой жадностью Ник вслушивается в доносящиеся снаружи звуки, впитывает запахи той жизни, от которой так долго был отрезан. Он будто бы весь подался вперед, душой уже перенесся на волю. И ей в который раз вспомнилось, как хорош был Николас в своей стихии – подчиняющий морские волны молодой Посейдон с летящими по ветру выгоревшими на солнце волосами. От этого воспоминания почему-то больно кольнуло в груди, Ольга невольно поморщилась и машинально растерла грудную клетку. Она ждала, что Ник мгновенно рванет наружу, как только разъедутся в стороны ворота. В своей мальчишеской лихости забудет и о камерах, и об охране, дежурящей едва ли не за каждым стволом. Помчится обратно в дикий и прекрасный мир, из которого она его выдернула. Но тот все так же покорно стоял рядом с ней и лишь глазами пожирал открывшийся ему кусочек былой вольницы. Это открытие – понимание того, как изменился Ник за время пребывания в ее плену, тоже неприятно поразило Ольгу. Кажется, он действительно поверил, что ему не сбежать отсюда. Никогда. Ольга быстро глянула на Николаса, кивнула в сторону открытых ворот и резко бросила: – Иди. – Куда? – не понял тот и покосился на нее с опаской. – Иди, ты свободен, – повторила Ольга. – Ты шутишь? – порывисто обернулся к ней Ник. – Это какой-то бесчеловечный розыгрыш? Я пойду, а ты выстрелишь мне в спину? Это было бы в твоем стиле. – Серьезно? – хмыкнула Ольга. Она вдруг поняла, что ужасно устала. У нее не было ни сил, ни времени на эту пустую перепалку. Нужно было быстрее заканчивать дела здесь, садиться в вертолет и улетать. Куда-то, где придется все строить заново. Какая ей разница, что думает о ней Николас Бериша, археолог, серфер, золотой мальчик, любимец женщин и балованный сын обожающих родителей? Она больше никогда не увидит его. Наплевать на его идиотские истерики. – Николас, я не собираюсь стрелять тебе в спину, – монотонно произнесла она. В воздухе запахло озоном. На землю упали первые тяжелые капли дождя. Вдалеке глухо заворочался гром. – Я отпускаю тебя. Разве не этого ты все время требовал? Иди. Спеша закончить это нелепое прощание, Ольга достала из внутреннего кармана куртки пачку лир и вложила ее остолбеневшему Нику в руку. – Возьми. В центре будь осторожен, там сейчас беспорядки. Доберешься до посольства, там назовешь себя и попросишь помощи. Через несколько дней будешь дома. Прощай. Она не могла понять, почему он медлит. Почему не несется сломя голову за ворота. Не вопит от счастья, ведь сбылось то, о чем он так долго мечтал. Николас смотрел на нее как-то странно. Губы его прыгали, кривились в горькой усмешке. – Вот так просто? – с издевкой бросил он. – Для чего же была вся эта драма: «Я не могу тебя отпустить. Ты меня предашь, ты донесешь, я никому не верю на слово»? Выходит, тебе просто нравилось со мной играть? А теперь все, натешилась? Больше не нужен? Ольга почувствовала, как то странное, тяжелое чувство, поселившееся в груди, трансформируется, оборачивается ледяной искрящейся яростью. От нее немеют скулы и глаза заливает белым. – Убирайся! – страшным хриплым голосом выкрикнула она. – Вали отсюда, понял? Уноси ноги! Пока я не передумала! Николас еще несколько секунд смотрел ей в глаза, потом сплюнул сквозь зубы и, коротко взмахнув рукой, швырнул ей в лицо деньги. Купюры взметнулись на ветру, полетели цветным дождем. Две или три яркими бумажными корабликами осели на поверхности прудика. Ник же развернулся и пошел прочь. Его высокая гибкая фигура только раз мелькнула на повороте убегающей за ворота дороги и скрылась. * * *Над головой сверкнуло. Белая вспышка рассекла почерневшее небо. На одно мгновение стали видны подернутые розоватым светом деревья, протянувшиеся вдоль дороги дома, яркая вывеска впереди. А затем хрипло раскатился гром, и вместе с ним на землю снова обрушилась темнота. И тут же полило. Разом, как будто кто-то в небе перевернул огромную бочку воды. Дождь хлынул сплошным потоком, зашумел, застучал по асфальту. И над разогретой за день землей навстречу ему поднялся пар. Николас плотнее запахнул куртку. Джинсы его сразу вымокли, в ботинках захлюпало, волосы облепили голову. Ветер бил в лицо, заставляя сгибаться почти вдвое, склонял едва ли не до земли росшие вдоль шоссе тополя. И казалось, еще пара секунд – и он вырвет их с корнем, закружит дьявольским ураганом, а низкое тяжелое небо рухнет на землю и погребет под собой весь жалкий род людской. Он сам не понимал, почему поступок Ольги так взбесил его. С самой первой минуты он яростно требовал свободы, рвался на волю, готов был драться за нее. Заключение казалось невыносимым, одна мысль о том, что он попал в ловушку, из которой не вырваться, казалось, готова была довести его до самоубийства. И вот его отпустили, распахнули двери. Он же чувствовал только едкую горечь внутри. По какому праву она выдернула его из привычной беззаботной жизни, породила смятение в душе? Надломила что-то внутри, из-за чего все то, прошлое, теперь казалось пустым и бессмысленным? Пресным и фальшивым, как картинка из рекламного каталога? Почему она посчитала себя вправе распоряжаться его жизнью: сначала беспардонно захватить, присвоить себе, а потом вышвырнуть, как надоевшую собачонку? Перед глазами, как назло, возникали, будто сотканные из пронизанного дождем воздуха видения. Ольга там, на Миконосе. Молчаливая, загадочная, одинаково ловко управляющаяся и с серфом, и со скутером. Хохочущая в фонтане соленых брызг, рассеянно слушающая вечернюю болтовню на террасе кафе, приникающая к его губам, жадно, как истомленный жаждой путник в пустыне к роднику чистой холодной воды. Ольга, хладнокровно расправляющаяся с врагом, наставляющая на него пистолет, а затем отчего-то опускающая оружие и хватающая его за руку. Ольга, коротко, властно отдающая приказания беспрекословно подчиняющимся ей подручным. Ольга, бледная, усталая, с обведенными темным глазами, сидящая у его постели. Ольга, спокойно, отрешенно рассказывающая ему об убийстве своих родителей. О том, что пришлось ей пережить в детстве. Не ждущая жалости, не просящая о снисхождении. Просто отстраненно объясняющая, как вышло, что она оказалась той, какая есть. «Это мой мир. Вот такой…» – говорила она. И оставалось только гадать, какой стала бы эта женщина, не случись с ней всего того, что случилось. Удивительная, неповторимая. Ник вдруг очень отчетливо осознал, что всех женщин, что еще встретятся ему на жизненном пути, будет теперь сравнивать с ней. И ни одна не выдержит сравнения. Он назвал ее чудовищем… Наверное, такой она и была – надломленной, больной, жестокой, решительной, беспощадной. Привыкшей выживать, отвоевывать свое право на существование зубами и когтями. И в то же время сохранившей где-то глубоко внутри нерушимые понятия о справедливости, чести и достоинстве. Способная на милосердие, на поступки, губительные для нее самой, но великодушные по отношению к другим людям. Почему же она не убила его? Почему? Ведь должна была хладнокровно нажать на спуск и разнести его голову, как поступила с тем бандитом. Это было логично, это было правильно в ее мире. Он по собственной глупости и нахальству оказался там, где не должен был. Спутал ее планы. И кровавая Фараонша должна была раздавить его, как ничего не значащую букашку. Но… не раздавила. Не расправилась с ним и здесь, в своей доме, хотя, наверное, много раз была близка к этому, учитывая, как он вел себя в самом начале. Почему? Почему приходила, разговаривала с ним, рассказывала о прошлом? Напрашивавшийся ответ пугал Николаса до полусмерти и вместе с тем волновал, пробуждал внутри бурю, по силе сравнимую с той, что бушевала вокруг. Но если все так… если Ольга действительно что-то чувствовала к нему… Зачем же она его отпустила? Еще вчера вечером они почти дружески болтали ни о чем, вспоминали уголки земли, куда их заносила судьба. Николас рассказывал ей об экспедиции в пустыню Негев, в пещерный монастырь. О занесенных песком округлых, будто оплывших горах, которые на закате окрашиваются в разные цвета – оранжевый, сиреневый, алый, изумрудный. Она же, тихо посмеиваясь, обмолвилась о том, как однажды летела в Колумбию на переговоры с местным наркобароном, ожидая увидеть солидного толстого дядьку в летах. А наследницей империи оказалась совсем девчонка, юная, едва умеющая читать и писать, зато чертовски талантливая в криминальном бизнесе. «Славно мы с ней зажгли тогда, – закончила свою историю Ольга. – Отличная оказалась девка». Вечер был тихий и неспешный. И оба они, казалось, забыли о том, что он здесь является узником, а она – его тюремщицей. И время будто бы остановилось, и ничего не предвещало того, что завтра все изменится. И вдруг… Николас вспомнил, каким бледным, сосредоточенным показалось ему лицо Ольги, когда она сегодня вошла к нему. Как она заговорила – резко, отрывисто, как в те дни, когда он только оказался в ее поместье. «Что-то случилось, – внезапно осознал он. – Что-то произошло, поэтому она выпустила меня. Над ней нависла опасность, серьезная опасность». Он замедлил шаг и остановился. Дождь поливал все так же, не думая прекращаться. Кругом ревело, шумело, грохотало. Сквозь разверзшуюся подплывшую водой тьму лишь изредка прорезались размытые фары пролетавших мимо машин. И внутри у Ника точно так же что-то рвалось, смещалось, ломалось и осыпалось острыми ранящими осколками. «Что ты делаешь? – сказал он самому себе. – Опомнись! Не вздумай!» И в ту же секунду резко развернулся и зашагал назад. Быстрее, еще быстрее. Наконец, не удержавшись, побежал, оскальзываясь на мокром асфальте и вздымая сонмы брызг из луж. Белые автоматические ворота, задвинутые наглухо, возникли из темноты. Ник бросился к ним, загрохотал кулаком по металлу, заорал: – Откройте! Впустите! Над головой мутно зажегся фонарь, замигал зеленым глазок направленной на него камеры. Ник развернулся к нему и закричал прямо в объектив: – Откройте! Быстрее! Некоторое время ничего не происходило. Должно быть, там, внутри, велись какие-то переговоры. Охрана связывалась по рации с хозяйкой, та подходила к компьютеру, включала обзор камеры над входом. Нику казалось, что минуты тянутся бесконечно. Что ворота так никогда и не откроются, что Ольга отдаст распоряжение не впускать его. И густой сад, оливы, кипарисы и сосны, меж которых проглядывает белый дом, искусственный прудик, на поверхности которого дрожат солнечные блики, одноэтажный гостевой домик в глубине теперь отрезаны от него навсегда. Странный сон, привидевшийся под утро морок, в который нет возврата. Химера, рассеявшаяся при столкновении с реальным миром. – Ольга! – бешено закричал он. – Ольга! – и снова заколотил по металлу, разбивая в кровь костяшки. И в ту же секунду створки дрогнули и поехали в стороны. Ник не стал дожидаться, когда ворота откроются до конца. Протиснулся в образовавшуюся щель и, не обращая внимания на охрану, опрометью бросился через сад к дому. Оступился в темноте, не замечая ноющей боли в лодыжке, помчался дальше. Под ногами чавкало и плескалось. Кругом было темно, и дом, показавшийся из-за деревьев, тоже стоял темный, мертвый, опустевший. «Что, если ее здесь уже нет? – в панике подумал Николас. – Ведь это логично: отпустила меня и уехала. Скрылась, чтобы за ней не явилась полиция». И в то же мгновение увидел Ольгу. Она стояла на верхней ступени крыльца и напряженно смотрела на него. Лицо ее белым пятном выделялось в темноте. Ник взбежал по ступенькам, остановился, пытаясь отдышаться. Только сейчас он осознал, что даже и не задумался, что скажет, чем объяснит свое возвращение. – Зачем ты пришел? – негромко, будто бы с сожалением произнесла Ольга. И слова ударили наотмашь. Он вспомнил, что то же самое она сказала ему на вилле, когда наводила на него дуло пистолета. «Зачем же ты пришел…» У него не было ответа на этот вопрос тогда, не было его и сейчас. Поэтому Николас просто шагнул вперед, сокращая остававшееся между ними небольшое расстояние, обхватил Ольгу за плечи и прижался мокрыми от дождя губами к ее губам[1].