Радость возвращения из похода, встреча с любящими и ждущими тебя родными и близкими — с этим нельзя сравнить ничто на свете.

Карета остановилась у графского особняка. Ещё не успели откинуть подножку, как дверь распахнулась, и на пороге показалась Катя — бледная, со слезами на глазах.

— Петя! — она сбежала по ступеням и бросилась мне на шею, не стесняясь слёз, не стесняясь дворни, выглядывающей из окон.

— Тише, тише, любимая, — прошептал я, прижимая её к груди, чувствуя, как дрожат её плечи. — Жив я. Цел. Вернулся.

— Господи, как же я ждала… как же я боялась… — Она подняла лицо, мокрое от слёз, и я увидел в её глазах такую бездну любви и облегчения, что у меня самого перехватило дыхание.

— Всё позади, Катюша. Всё хорошо.

Из дома, обгоняя друг друга, выбежали дети. Старший, уже совсем взрослый, пытался держаться с достоинством, но губы предательски дрожали. Младшие повисли на мне, облепив со всех сторон, словно горошины. Самая младшая, сидя на руках у воспитательницы, с любопытством смотрела на необычную суету. Ада, встретив меня в прихожей, приветствовала глубоким поклоном, блестя своими огромными глазами.

— Папа, а ты нам привёз что-нибудь? — звонко спросила Шура, и я рассмеялся — впервые за долгие месяцы.

— Привёз, привёз, егоза. Всё расскажу, всё покажу.

За спинами детей я увидел графа Васильева. Старик стоял в дверях, опираясь на трость, и вытирал слёзы, не стыдясь их. Я бережно отстранил жену, обнял детей и подошёл к нему.

— Здравствуйте, Дмитрий Борисович, — сказал я.

— Здравствуй, сын, — ответил он, и голос его дрогнул. Он протянул руку, но я сам обнял его — осторожно, боясь сделать больно.

— Вернулся, — сказал я.

— Вернулся, — повторил он. — Слава Богу. Слава Богу.

Мы вошли в дом. Катя, не отпуская моей руки, велела подавать ужин. Дети бегали вокруг, хватали за руки, за черкеску, перебивая друг друга и наперебой рассказывая, что случилось без меня.

А я смотрел на них, на счастливое лицо Катерины, на притихшего старого графа и думал: вот оно, счастье. Не в чинах, не в наградах. А в этой суете, в этом тепле, в этих голосах.

— Ну, — сказал я, усаживаясь во главе стола, — рассказывайте. Я слушаю.

И за окном графского дома всё так же хмурилось петербургское ненастье, но в комнате было тепло — тепло от огня в камине, но ещё теплее от любви, которая снова собрала всех вместе.

Встреча моих архаровцев была не менее радостной и шумной. Анфиса зацеловала Эркена, Груня с любовью смотрела на Аслана и, когда он приобнял её, молча прильнула к нему, зная, что он не любит бурных проявлений любви на людях. Подобно тому, как Роза взвизгивала, обнимая Пашу, и о чём-то тараторила, не останавливаясь.

Дети, получив подарки, не отпускали меня до тех пор, пока Катерина не приказала всем идти спать. Мы с Катей, в отличие от большинства семей, не отдали детей на полное воспитание няням, боннам и воспитателям. Катя строго следила за всеми и сама принимала непосредственное участие в жизни детей. Я бы и рад посвящать им больше времени, но не получалось.

На следующий день после завтрака я уединился с графом в кабинете.

— Ну что, Пётр? Новостей много, но, к сожалению, все они не весёлые. Смерть Александра Христофоровича была столь неожиданна и трагична, что в первый момент все растерялись. Император был так потрясён и явно напуган, что в первые дни выдавал приказы столь противоречивые, что окружение не знало, за что хвататься. Хвала Третьему отделению и жандармскому корпусу — детище Александра Христофоровича сразу взялось за работу и по горячим следам сумело восстановить картину теракта.

Последовало назначение графа Орлова главным начальником Третьего отделения и шефом жандармского корпуса. Он рьяно взялся за дело: последовали грозные указания усилить, добавить, найти… Сам знаешь, как это происходит. Его бурная и шумная деятельность не только не ускорила расследование, но во многом стала ему мешать. В Третьем отделении воцарился настоящий хаос. Старые, отлаженные схемы работы рушились на глазах. Вместо чёткого следствия началась лихорадочная суета: все бегали, суетились, но никто не знал, куда бежать и что делать. Орлов требовал результатов, но своими же противоречивыми указаниями сводил на нет любые попытки последовательной работы. Лучшие следователи Третьего отделения и жандармского корпуса опустили руки, не в силах угодить новому начальнику.

— И как же генерал Леднёв? — спросил я.

— Орлов пытается загрузить его по полной, — вздохнул граф. — Всеми путями и способами. Требует бросить все силы на помощь в расследовании убийства. Леднёву удалось продолжить работу, невзирая на все приказы и грозные указания. Орлов пытался вывести генерала Леднёва и аналитический центр в своё прямое подчинение, но, видимо, император не дал ему такой возможности. Ведомство Бенкендорфа, некогда слаженный механизм, теперь напоминает раздолбанную телегу. Колеса скрипят, оси трещат, а возница орёт на лошадей, вместо того чтобы править.

Я задумался, переваривая услышанное.

— Значит, бардак, — коротко резюмировал я.

— Полнейший, — подтвердил граф.

— Вы-то как, Дмитрий Борисович?

— А что я? Отстранился от дел по состоянию здоровья. Занимаемся потихоньку своими делами. Всё, что связано с ГРУ и аналитическим центром, пока вне компетенций графа Орлова. Император явно ожидает тебя. Ты обдумал, как будешь вести себя с графом Орловым? Он наверняка ознакомился с документами, связанными с его женой. Пётр, будь готов к противодействию Орлова. Если ему всё известно, ты для него враг номер один. — Старый граф был серьёзен и встревожен.

— Да уж. В тени трона императора только одно место. — Вздохнул я.

Гурово, штаб-квартира ГРУ.

Моё появление в штабе генерал Леднёв, несмотря на всю свою сдержанность, воспринял как явление Христа народу.

— Ну наконец-то, Пётр Алексеевич! — воскликнул генерал со вздохом облегчения.

— Всё так плохо, Алексей Дмитриевич?

— Не то слово, Пётр Алексеевич.

— Не время для томных стонов и лирики. Кратко доложите о самом важном.

Леднёв собрался и стал докладывать по существу, без эмоций и стенаний. Картина складывалась совсем печальная. Граф Орлов, со свойственной всем военным манерой, принялся наводить порядок во вверенном ему учреждении. Леднёв принёс внушительную стопку докладов, депеш и прочей корреспонденции.

— Прошу обратить ваше внимание на срочный доклад Пушнова. Его сведения взяты в разработку, и кое-что удалось собрать. Капитан Ливанов курирует это направление. Дело непосредственно связано с убийством графа Бенкендорфа.

Я погрузился в чтение.

— Пётр Алексеевич, я поделился информацией с полковником Гессеном. Они вместе с Московским жандармским управлением активно искали и напали на след группы Виктора Железнова. Но три дня назад полковник Гессен отстранён от должности, на его место назначен подполковник Шевардин. Что происходит в Первой экспедиции, мне не ведомо.

— Вот что, Алексей Дмитриевич: срочно разыщите полковника Гессена и попросите его явиться ко мне, без лишнего шума.

— Слушаюсь.

До самого вечера я работал с бумагами. Агентурная сеть исправно действовала, информация поступала со всех мест, которые мне удалось охватить, и её было много. Леднёв тщательно изучил поступившие сведения и предоставил мне развёрнутые выводы и рекомендации — все, кроме особо секретных. Сведения с этой пометкой он не вскрывал и передал в запечатанном виде.

— Командир, к тебе полковник Гессен, — доложил Савва.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство, — приветствовал меня Гессен.

— Здравствуйте, Герман Иванович. Вижу, ваша отставка не повлияла на вас пагубно?

— Как сказать. Признание моей некомпетентности в деле, которому я посвятил двадцать лет, — событие не очень приятное. — Тщательно скрываемая обида проглядывала сквозь внешнее спокойствие Гессена.

— Не стоит огорчаться, Герман Иванович. Всё, что ни происходит, обычно к лучшему, — уверенно заявил я.

— Вы так думаете, Пётр Алексеевич? — усмехнулся он.

— Уверен. А сейчас отбросьте все сомнения и приступайте к работе.

— В каком качестве, ваше сиятельство?

— Поступаете в распоряжение генерала Леднёва и продолжаете разработку Виктора Железнова. Операция проведена слишком умело, я бы даже сказал — профессионально. Не сомневаюсь, что кто-то подготовил и осуществил её. Железнов — исполнитель, расходный материал. И если его не зачистили, значит, берегут для следующей акции. За дело, Герман Иванович, время уже упущено, надо навёрстывать. И имейте в виду: на что-то Железнова готовят.

— Слушаюсь, ваше сиятельство.

— Надеюсь, ваши бывшие сотрудники не откажутся с вами взаимодействовать?

— Никак нет, ваше сиятельство. Я до сих пор в курсе последних событий.

— Замечательно. А кто такой подполковник Шевардин?

— Служил в Московском жандармском управлении, командовал жандармским эскадроном.

— Вполне ожидаемо, — усмехнулся я.

— Герман Иванович, что со сведениями, собранными на его жену?

— Все материалы, собранные моими людьми, были переданы графу Бенкендорфу и находились в его сейфе, — с пониманием ответил Гессен.

— Пётр Алексеевич, в архиве Третьего отделения есть ячейка, в которой Александр Христофорович хранил особо секретные документы. Информация приватная. О ней знаю только я. Архивариус — человек надёжный, и граф Орлов наверняка не знает об этом, — сообщил мне Гессен после некоторого раздумья.

— Почему решили сообщить мне, Герман Иванович?

— Не секрет, ваше сиятельство, что Александр Христофорович видел в своих преемниках только вас. По крайней мере от меня он этого не скрывал. Зная, какая обстановка складывается в Третьем отделении и жандармском корпусе, нетрудно предположить вашу конфронтацию с графом Орловым. Надеюсь, содержимое ячейки поможет вам.

— Благодарю вас, Герман Иванович, за доверие. Можете быть свободным. И скажите Алексею Дмитриевичу, чтобы оформил вас как положено.

— Слушаюсь, ваше сиятельство, — ободрённый Гессен покинул кабинет.

«Нужно срочно изъять документы из архива», — подумал я.

— Паша, запрягай карету.

По пути мы заехали к архивариусу. Не молодой мужчина с подслеповатым взглядом, не спеша надел очки и, увидев меня, не проявил ни малейшего удивления.

— Доброй ночи…

— Ипполит Петрович Мусатов, ваше сиятельство, — спокойно представился архивариус.

— Ипполит Петрович, мне срочно необходимо ваше содействие.

— Конечно, ваше сиятельство. Прошу вас, — Мусатов жестом пригласил меня войти.

Мы расположились в небольшой гостиной.

— Ипполит Петрович, мне нужны документы Александра Христофоровича, хранящиеся в вашем архиве. Насколько мне известно, они находятся в особой ячейке. Это возможно?

— Да, ваше сиятельство. — Мусатов помедлил. — Александр Христофорович как-то упоминал, что в случае возникновения чрезвычайных ситуаций передать содержимое ячейки дозволено лишь одному человеку — вам, ваше сиятельство. В противном случае документы, хранящиеся там, подлежат уничтожению.

— Такое чувство, что Александр Христофорович знал о трагедии, — задумчиво произнёс я.

— Нет, конечно, ваше сиятельство, — покачал головой архивариус. — Просто, занимая такой пост и обладая столь серьёзными сведениями, нужно быть всегда готовым к подобным неожиданностям.

Он помолчал, затем добавил:

— Мне кажется, не стоит забирать документы сейчас, на ночь глядя, ваше сиятельство. Это привлечёт внимание охраны, а те, в свою очередь, доложат по команде о вашем ночном визите в архив. Что, естественно, привлечёт внимание начальства, и мне придётся докладывать всё как есть. Лучше всего, ваше сиятельство, завтра утром я соберу документы — там всего три папки — и отправлю вам в Гурово с посыльным, в обычном порядке.

— Весьма разумно, Ипполит Петрович. Прошу простить за вторжение и беспокойство. — Я поднялся.

— Не стоит беспокоиться, ваше сиятельство. Я с пониманием отношусь к вашему визиту.