Войсковой старшина Лермонтов, командир горского туземного полка, вышел из походного штаба фельдмаршала Паскевича и буквально столкнулся с драгунским ротмистром.

— Осторожней, увалень, дикарь чёртов! — воскликнул ротмистр, покачнувшись от чувствительного толчка. Лермонтов был одет в черкеску и мохнатую папаху. Ротмистр хотел ещё что-то сказать, но, наткнувшись на угрюмый взгляд горца, сопровождавшего офицера, промолчал и, сделав пару шагов, обернулся.

— Михаил?.. Лермонтов⁈ — воскликнул он.

Михаил обернулся и с непониманием посмотрел на ротмистра.

— Миша, это я, Фёдор Паскевич, не узнаёшь?

— Бог ты мой, Федя! — обрадовался Михаил. Они обнялись. — Прости, Фёдор, не признал.

— Не удивительно, Миша, столько лет прошло… от юных лет прелестных.

Михаил и Фёдор Паскевич были знакомы с той поры, когда, будучи совсем молодыми офицерами, состояли в кружке «шестнадцати», в который входили отпрыски знатных фамилий и позиционировали себя как тайное общество.

— Да уж, порядком минуло лет.

— А что это за наряд на тебе? Особенно в папахе — признать тебя трудно. Чистый дикарь!

— Так я и командую диким полком. Горский туземный полк, — усмехнулся Михаил.

— Так значит, вот о ком местные с ужасом рассказывают. Казаки и дикари горские. Злобные и жестокие.

— Они самые, Федя, — рассмеялся Михаил. — Поехали ко мне в полк. Там и посмотришь на моих дикарей.

— Хорошо. Только ты обожди меня немного. Заскочу к отцу, поздороваюсь и бумаги передам.

— Только не долго, Федя.

— Я мигом.

Михаил и Фёдор неспешным шагом ехали в расположение горского полка.

— Последнее, что довелось слышать о тебе: ты уволился из гусарского полка и уехал на Кавказ. Потом, случаем, слышал, что ты женился.

— Да, Федя, уволился, уехал на Кавказ. Поступил на службу в отдельную пластунскую сотню, потом дослужился до начальника штаба бригады, теперь командую диким горским туземным полком. Женился, дочь растёт.

— Слышал, жена у тебя горянка?

— Да, дочь аварского хана, Лейла.

— Однако жизнь твоя насыщенная и богата на приключения. У меня всё намного прозаичней. Попал служить в Могилёвский драгунский полк, командую эскадроном. Не женат.

— Какие твои годы, Фёдор, — рассмеялся Михаил.

* * *

Иван Балашов, прапорщик Преображенского полка, с трудом очнулся от вчерашнего празднования успешного окончания похода. К слову сказать, уже вторые сутки празднования.

— Ваше благородие, проснитесь. Вас к командиру батальона просят явиться, — осторожно тряс за плечо денщик.

С трудом сев на лежаке, Иван потребовал вина.

— Так нет вина, ваше благородие, — виновато ответил денщик. — К его высокоблагородию господину подполковнику вам надлежит срочно прибыть.

Тряхнув головой и выпив воды, прапорщик надел мундир и поплёлся в штаб батальона.

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие, — глухо поздоровался Иван, распространяя перегарный дух.

— Прапорщик, что за дрянь вы потребляли? — поморщился подполковник.

— Извольте ознакомиться. Пришёл приказ о переводе вас в отдельную пластунскую бригаду Кавказского казачьего войска.

Иван взял приказ и с непониманием пытался прочитать расползающиеся строчки.

— Какой ещё казачий… На каком основании? — растерянно произнёс Иван.

— Понятия не имею, прапорщик. Сам в недоумении. Однако приказ есть, и его надобно исполнять. Получите бумаги и извольте отбыть к новому месту службы.

— Но как это возможно, господин подполковник?

— Прапорщик, мы в военном походе, то есть на военном положении. Командующий армией, фельдмаршал светлейший князь Паскевич, имеет такое право перевести офицера в чине до полковника по своему усмотрению.

— И он снизошёл до простого прапорщика и озаботился его будущим? А если я откажусь выполнять его приказ?

— В этом случае, прапорщик, вас обвинят в невыполнении приказа в военное время, в случае самовольного убытия обвинят в дезертирстве и отдадут дело в военный полевой суд. Я вам не советую шутить с такими категориями.

Получив бумаги, прапорщик отдал распоряжение денщику собираться, а сам задумался над тем, что же послужило такому резкому повороту его военной карьеры.

Вероятно, терпение деда лопнуло, и он решил проучить блудного внука, определив его в какую-то казачью часть на время похода домой.

— Переживу, потом вернусь в гвардию, — успокоил себя Иван и выпил вина, найденного его денщиком.

Прибыв в расположение пластунского батальона, Иван с удивлением наблюдал стройную жизнь лагеря. Здесь царил порядок — не показной, а истинный. Солдаты были хорошо обмундированные в непривычные мундиры и на вид выглядели довольными.

Он вошёл в штабную палатку и застал в ней нескольких офицеров.

— Ваше высокоблагородие, гвардии прапорщик Балашов согласно приказу прибыл к новому месту службы, — с некоторой гвардейской вольяжностью представился прапорщик.

— Вот теперь верю, что гвардии прапорщик, — усмехнулся, поморщившись, полковник. — Командир отдельной пластунской бригады полковник князь Долгорукий.

Прапорщик постарался скрыть своё удивление.

— Начальник штаба — войсковой старшина Веселов Еремей Степанович. Командир второй сотни — сотник граф Муравин, в чьё подчинение вы поступаете. Константин Борисович, принимайте пополнение. Прапорщик по выходу из гвардии получает чин подпоручика по военному ведомству — пока до прибытия к месту квартирования. Переодеть в человеческое обмундирование, чтобы я не видел в расположении блестящего дауса. Разъяснить подпоручику все тонкости службы в бригаде и показать наглядно, что значит быть офицером-пластуном.

— Слушаюсь, комбриг. Пойдёмте, подпоручик.

* * *

— Послушайте, поручик… — спросил Иван, когда они шли в расположение сотни.

— Сотник. Подпоручик — советую вам привыкать к новым реалиям.

— Хорошо, сотник. Мне кажется, знакома ваша история. Вы тот разжалованный в солдаты граф по политическим мотивам?

— Да, тот самый, подпоручик. Что вас ещё интересует из моей биографии?

— Думаю, я не задержусь у вас надолго. По прибытии в Петербург я восстановлюсь в гвардии.

— Вы глубоко ошибаетесь, подпоручик. Вы надолго у нас, — улыбнулся сотник. — Вам стоит отбросить иллюзии по поводу возвращения в гвардию и уже сейчас вникать в особенности вашей новой службы.

— То есть как — отбросить?

— Легко и просто, подпоручик. Ваш дед приказал сделать из вас приличного офицера — и мы сделаем.

— А если я не хочу служить у вас?

— Не хочешь — заставим, не можешь — научим. Бригада — это не только воинское формирование, бригада — это семья. Один за всех и все за одного. Так-то, подпоручик. Вам определён срок службы — два года, после которого вы вольны уволиться со службы. Если попытаетесь уволиться ранее этого срока, вам дадут такую аттестацию, что вас не только в гвардию — в самый захудалый полк внутренней стражи не возьмут. Советую вам, подпоручик, собраться и доказать, что вы настоящий офицер и мужчина, а не столичная ряженая балалайка. В нашей славной бригаде служат только настоящие воины. Вы попали на службу к нам только благодаря протекции вашего деда. Поверьте, я прошёл путь от рядового до сотника и горжусь своей службой в бригаде. Она действительно особая.

Сотник говорил голосом, лишённым всякой казёнщины.

— Ко мне можете обращаться «господин сотник» или «Константин Борисович». Своего денщика отправьте обратно в полк. Определим вам нового. Но хочу предупредить вас, подпоручик: казаки — это не солдаты. Прошу вас учитывать это. Ваш денщик, вернее ординарец, будет решать ваши проблемы, но прошу вас оставить барские замашки и отношение к подчинённым как к дворовым или крепостным. В первое время к вам будут относиться как к чужаку. Примите это как данность. Только после того как вы докажите что вы достойны стать настоящим командиром и командовать пластунами вас посчитают своим. Это трудно описать словами. Позже вы поймёте о чём я говорю. Не всё сразу, Иван Павлович, вы позволите подпоручик?

— Да, Константин Борисович.

— Сейчас для вас главное понять службу и заняться собой. Ваше физическое состояние весьма далеко от совершенства. — Усмехнулся сотник глядя на Ивана.

— Каковы ваши умения во владение холодным и огнестрельным оружием?

— Думаю вполне приличное. — Растерянно ответил Иван.

— Проверим, подпоручик. Всё будет хорошо. Не расстраивайтесь. Не вы первый, не вы последний.

* * *

Поручик гвардейского конного полка Николай Алексеевич Орлов почти оправился от раны, полученной в последнем бою. Швы на левом плече заживали, а небольшой шрам на левой щеке покрылся розовым рубчиком. Поначалу Николай расстроился, когда увидел покрытый коркой шрам на лице, но постепенно свыкся с ним, и теперь, когда корка отпала, ему показалось, что он стал выглядеть более мужественным.

В горячке боя Николай не заметил полученных ран. Лишь в тот момент, когда от усталости и кровопотери начал прощаться с жизнью, глядя на замахивающегося саблей венгра, его спас какой-то черкес. Правда, бранился он при этом на чистом русском языке. После боя Николая без сознания доставили в лазарет пластунского батальона, где он пробыл два дня, а затем отбыл к себе в часть. Позже он узнал, кто был его спасителем. Им оказался командир горского туземного полка войсковой старшина Лермонтов — тот самый известный поэт, сочинитель знаменитого стихотворения «Бородино».

Конногвардейцы без лишних слов признавали, что казаки и горцы спасли их от полного разгрома, и решили отблагодарить их двумя бочонками вина, но вышла накладка. Горцы не пили вина, да и казаки во время похода воздерживались от спиртного. Нашли другой выход: гвардейская кавалерия отказалась от своей доли захваченных трофейных лошадей в пользу Кавказского отряда, лишь пополнив погибший конский состав.

Николай собрался лично поблагодарить Лермонтова за своё спасение и напросился в спутники к их высочествам, которые собирались отправиться в гости в Кавказский отряд.

Ещё в начале похода Николай обратил внимание на Кавказский отряд. Он всегда стоял особняком от остальных частей. Праздношатающихся не было видно, лагерь выглядел заметно чище и организованнее других. Это касалось и казаков, и горцев. Казаки с горцами несли дозорную службу во время марша и участвовали во множестве стычек с отрядами повстанцев. Они проявили себя смелыми и отважными воинами — рубились лихо и без страха. В отличие от прочих, даже на марше и на стоянках они постоянно тренировались. А последнее сражение во время прорыва армии Дембинского показало, насколько высока выучка пехоты и кавалерии Кавказского отряда. Гвардейские части сражались отважно, но по сравнению с кавказцами выглядели гораздо хуже. Во время посещения фельдмаршалом Паскевичем гвардейского корпуса Николай видел едва скрываемое им пренебрежение к гвардейцам — фельдмаршал отметил разве что их большой обоз. Говорили, что после сражения Паскевич сказал: «Нет прока от красивой смерти на поле боя. Только победа, достигнутая умением войск и малыми потерями, вызывает уважение».

* * *

Из-за очередного нарушения поставок продовольствия и фуража части, следовавшие в колонне фельдмаршала Паскевича, вынужденно остановились на двое суток.

Решили организовать небольшой праздник для своих кавказцев. Я разрешил выдать всем желающим меру вина. Не тут-то было. В гости заявились великие князья, думая осчастливить нас своим посещением, а к самому началу ужина приехал фельдмаршал Паскевич — слава богу, с урезанным составом своей свиты.

— Не прогоните старика, Пётр Алексеевич? — усмехнулся он.

— Что вы, Иван Фёдорович, вам мы всегда рады, — ответил я.

— Пока не началось веселье, хочу видеть своего непутёвого внука. Справлялся о нём — доложили, что убыл к новому месту службы.

В палатку зашёл подпоручик Балашов.

— Здравия желаю, ваша светлость, — гаркнул он нарочито громко.

Полёвка, в которую переодели его, сидела на нём как на новобранце — коробилась и топорщилась. Выглядел он как надутый сыч.

— Обиделся на меня, Иван? Помолчи. — остановил Паскевич внука. — Да будет тебе известно, Иван, что попасть служить в пластунскую бригаду — дело непростое. Требуется выполнить специальные нормы, которые, я уверен, ты не сможешь сдать; справлялся о них. Только благодаря моей личной просьбе князь Долгорукий согласился принять тебя. Два года служения в бригаде я отменяю, сказал сгоряча. Очень надеюсь, Иван, что ты сможешь с достоинством и честью служить в бригаде, не позоря мои седины. Ну а если не потянешь и сдашься — так тому и быть, подашь прошение об отставке. Думаю, князь не расстроится по данному поводу. — Паскевич нахмурился. — Можете быть свободным, подпоручик.

После простого и сытного ужина началось праздничное веселье. Я тряхнул стариной и во главе тридцати пластунов станцевал пластунский хоровод. Со мной танцевали почти все офицеры батальона, следом танцоры Горского дикого полка исполнили свою полковую лезгинку. Танцевали лихо с выкриками. Их танец сильно отличался от пластунского хоровода, но выглядел мужественно и более резко. Горцы отплясывали с таким азартом, что все зрители невольно зарядились их энергией.

Потом затянули «Катюшу», лихо свистя и приплясывая, — здесь отличились уже казаки. Когда веселье приутихло, солисты запели песню Конь. Постепенно множество голосов вплелось в пение. В самом конце сливаясь в единое исполнение.

— Командир, спой «Дороги»! «Дороги… дороги»…

— А ну тихо! — крикнул Саня, удобнее пристраивая гармонь.

Я вышел в круг, и вдруг наступила та особая тишина, какая бывает только перед чем-то по-настоящему важным. Не было слышно ни звона ложек, ни покашливания. Даже кони замерли у коновязей.

Эх, дороги, пыль да туман,

Холода, тревоги да степной бурьян…

Первый куплет я начал негромко, словно сам с собой. Постепенно голос мой окреп, потому что вспомнилось всё: и бесконечные переходы, и грязь, в которой тонут ноги, и слёзы свои, чужие, и своя глухая тоска по дому. Горло сдавило, но я пел дальше, вкладывая в каждое слово ту боль, которую мы все носим в себе, и ту надежду, что теплится, несмотря ни на что.

Меня поддержали Савва и Эркен раскладывая песню на многоголосье.

Эх, дороги…

Я заметил, как у многих пластунов заблестели глаза. Казаки, ещё минуту назад бесшабашные, вдруг посерьёзнели, кто-то опустил голову, кто-то принялся неслышно подпевать. Даже горцы, не понимавшие многих русских слов, замерли — они чувствовали невысказанное. А старый кашевар Захар, отвернулся и долго смотрел куда-то в темноту, и плечи его чуть заметно вздрагивали.

Пыль да туман…

На последнем припеве голос мой дрогнул. Я вдруг остро ощутил, что мы все — и я, и эти люди вокруг — идём одной дорогой, выпачканной в пыли, политой потом и кровью. И что нет у нас иной судьбы, кроме этой, и иной чести, кроме как не свернуть, не сломаться.

Когда последние аккорды замерли, ещё долго никто не произносил ни слова. Потом кто-то из старых пластунов перекрестился и тихо сказал: «Благодарствую, командир. За всю правду, за песню душевную». Другие задвигались, завздыхали, но никто не засмеялся, не хлопнул по плечу. Просто подходили молча, кланялись, и расходились.

Я стоял посреди круга, чувствуя, как уходит из груди тот тяжелый комок, что подступил во время пения. И благодарил судьбу за то, что есть такая песня — горькая, но честная. В ней и была наша жизнь, наша солдатская доля.

Молча сидел старый фельдмаршал Паскевич, не замечая слёз, катящихся по щекам. Ему вспомнились свои собственные дороги — долгие, выматывающие, пробитые ядрами и конскими копытами. Вспомнилась турецкая кампания, где он, ещё молодым генералом, вёл солдат на штурм крепостей, а под ногами хлюпала кровь, смешанная с грязью. Вспомнилось подавление польского мятежа, где свои же братья славяне смотрели на него с ненавистью и отчаянием. Вспомнились тысячи лиц — тех, кто шёл за ним, кто падал рядом, кто так и остался лежать в чужой земле.

Он вдруг остро почувствовал всю тяжесть своих седин, всю цену каждого прожитого дня. Сколько же он прошёл вёрст? Сколько раз смотрел смерти в глаза, а потом садился на коня и ехал дальше — потому что нельзя было останавливаться, потому что за спиной ждали те, кто верил ему безоговорочно. И вот теперь, в этой палатке, под нехитрые аккорды гармони и простые слова песни, на него накатило то щемящее чувство, которое он так долго прятал за маской суровости и власти.

— Эх, дороги… — мысленно повторил он.

Рядом замерли адъютанты, не смея нарушить тишину. Кто-то из свиты смахнул слезу, отвернувшись в темноту. Даже великие князья, обычно шумные и беспечные, притихли, словно впервые увидели фельдмаршала не полководцем, а просто уставшим стариком, у которого за плечами — целая жизнь.

Паскевич тяжело поднялся, и, ни на кого не глядя, глухо произнёс:

— Хорошо поёшь, князь… За душу берёт. За самое нутро.