Джон Паркер вернулся на судно далеко за полночь. Встревоженный старший помощник ждал капитана.

— Капитан, у нас проблемы?

— Пока нет, Свит. Я очень устал. Если ничего срочного — я спать.

Утром следующего дня на судно прибыл таможенный наряд: офицер и три нижних чина. Офицер расположился в каюте капитана. Через час в каюту вошёл унтер-офицер и положил на стол продолговатый свёрток.

— Ваше благородие, досмотр учинили согласно вашему приказу. Это найдено в трюме.

— Идите, унтер.

Старший помощник побледнел.

— Свит, оставьте нас, — приказал Паркер.

Помощник вышел и прикрыл дверь.

Паркер посмотрел на офицера.

— Собирайтесь, Паркер. Проедемся в управление, — сказал тот, вставая и забирая свёрток.

Уже у трапа Паркер повернулся к помощнику:

— Выполнять все распоряжения. Никаких лишних движений. Спокойно дожидаться моего возвращения.

— Слушаюсь, капитан.

Паркер приехал в управление пограничного и таможенного контроля, где его ожидала закрытая карета. В Гурово его определили в комнату с кроватью, столом и стулом. Указали, где удобства, и принесли пачку бумаги и письменный набор. Также Климову передали два письма.

Он держал в руках последнее письмо отца. Дрожащими пальцами разорвал конверт. Выпали сложенные листы. Почерк отца — узнаваемый, с флотской чёткостью, но на последних страницах уже заметно дрожащий. Болезнь брала своё.

Мой дорогой сын, Аристарх.

Если ты читаешь эти строки, значит, меня уже нет в живых. И прежде чем уйти, я хочу сказать тебе всё, что не успел, что таилось в моём сердце все эти долгие годы разлуки.

Когда я узнал о том, что тебя изгнали из флота, сердце моё разрывалось на части. Не потому, что я поверил в те грязные слухи, которыми наградили твоё имя. А потому, что я не мог понять, как мой сын — мой старший лейтенант, мой Аристарх, — мог так оступиться. Я не верил. Не поверил тогда. И не верю сейчас. Я всегда знал: ты не мог совершить того, что тебе приписали. Никогда. Поступок, столь низкий для офицера, не мог быть твоим.

Позже, когда до меня стали доходить странные слухи, когда твоё жалование продолжало исправно приходить, когда мне намекнули, что всё происходящее — лишь прикрытие, я понял, что ошибался, сомневаясь. Ты не мог рассказать мне правду. Этого требовали интересы службы. Я знаю, что такое долг. Я сам служил флоту.

Но, признаюсь, сын, я был удивлён. Я ожидал от тебя иного пути. Но кто я такой, чтобы судить? Твой путь оказался сложнее, опаснее, но он твой. И я горжусь тем, что ты выбрал его — не ради славы, а ради дела.

Мне сообщили о твоём награждении орденом Станислава второй степени. Без мечей, но это не важно. Важно то, что тебя заметили, оценили. Поздравляю тебя, сын. Ты заслужил это. И знай: я видел все твои труды, даже если не говорил об этом вслух, о чём сейчас очень сожалею.

Благодарю тебя за материальную поддержку. Ты помог мне дожить эти годы спокойно, и это дорогого стоит. Ни один отец не мог бы желать лучшего сына.

И прости меня, Аристарх. Прости за те нехорошие мысли, что иногда закрадывались в мою голову. Прости за то, что сомневался, хотя и не подавал виду. Я всегда верил в тебя, но страх и горечь туманили разум.

Ты — моя гордость, мой сын. Моя кровь. И я ухожу с мыслью, что оставляю в этом мире мужчину, которому нет равных.

Береги себя. Я люблю тебя.

Твой отец.

Капитан второго ранга в отставке

Пётр Климов.

Аристарх читал медленно, слово за словом. Глаза застилала пелена.

— «Я не верил»… — прошептал он. — «Я всегда знал: ты не мог совершить того, что тебе приписали»…

Он закрыл лицо руками, содрогаясь от беззвучных рыданий. Спина ходила ходуном, плечи тряслись, но он не издал ни звука.

Перед глазами встал образ отца. Капитан второго ранга Климов — высокий, статный, всегда в безупречной форме. Когда Аристарх был мальчишкой, он боготворил отца. Но тот редко бывал дома. Корабли, походы, морские учения. Встречи — короткие, отрывистые. Отец хлопал его по плечу: «Держись, сын. Будь мужчиной». И уходил. Снова. Надолго.

Аристарх винил его за это. В детстве — плакал. В юности — злился. А потом сам поступил в Морское училище. И понял. Понял, что такое служба, что такое долг. Что отец не предавал его — он служил. И теперь Аристарх плакал не только от потери, но и от того, что слишком поздно это осознал.

Потом пришло изгнание. Суд офицерской чести. Позор. Грязные шёпоты за спиной. «Климов-младший — негодяй. Обесчестил форму».

В последнюю встречу он не мог смотреть в глаза отцу. А тот молчал. Не упрекал. Не спрашивал. Только смотрел — с такой тоской и невысказанной болью, что у Аристарха сжималось сердце от стыда и горечи.

Он запил. Опустился на дно. Контрабанда, мелкие судёнышки, презрение тех, кто когда-то уважал его. Он стал изгоем. Сам себе — врагом. И в этой чёрной бездне, казалось, не осталось ни надежды, ни спасения.

А потом появился князь Иванов-Васильев.

— Ты подходишь нам, — сказал он тогда, глядя своими пронзительными глазами. — Я могу вернуть тебя к жизни. Но ты должен сам захотеть.

Аристарх хотел. Как утопающий хватается за обломок мачты, он ухватился за эту руку. И князь не обманул. Он вернул ему имя, честь, смысл. Он дал ему новую жизнь — пусть тайную, пусть опасную, но жизнь, а не существование.

И сейчас, сжимая письмо отца, Аристарх осознал вдруг, что князь сделал больше, чем просто вернул его к службе. Он спас его от окончательного позора. Он не дал ему умереть в глазах отца. Опустившимся, всеми презираемым изгоем. А офицером. Пусть не флота — но офицером.

— Благодарю вас, ваше сиятельство, — прошептал он в пустоту. — За отца. За меня. За всё.

Он бережно сложил письма, убрал их во внутренний карман.

— Всё, отец. Я выкарабкался. Не подведу. Обещаю.

Аристарху казалось, что где-то там, высоко и далеко, отец услышал его. Даже послышалось еле слышимое:

— Держись сын. Будь мужчиной.

Английское посольство.

Мичтон закончил работу с бумагами и аккуратно сложил их в папку. В дверь осторожно постучали. Вошёл секретарь.

— Сэр, в порту задержано наше судно. У трапа стоит наряд пограничной стражи. Никого не впускают и не выпускают. Капитан Паркер уехал с офицером.

— В чём причина ареста?

— Неизвестно, сэр.

Мичтон недовольно вздохнул. Предстояло ехать в управление пограничного и таможенного контроля. Хорошо, если удастся разобраться на этом уровне.

— Чёртовы торгаши. — чертыхнулся Мичтон.

Джон Паркер работал над докладом, когда сотрудники Третьего отделения вскрыли пакет и скопировали два письма. Одно предназначалось Мичтону, второе — майору Читерлейну. В свертке нашли пятьдесят тысяч рублей в российских банковских билетах.

Половину купюр проверили, и Моисей обнаружил, что они фальшивые, но выполнены на высоком уровне. Их почти невозможно отличить от настоящих. Только такой эксперт, как Моисей, мог выявить подделку. Он заверил, что обычный банковский сотрудник не отличит их от оригинала.

— Вот, ваше сиятельство, — он протянул мне большую лупу. — Глядите сюда, туда, где мелким шрифтом напечатано. Видите твёрдый знак? Он без хвостика. Простым глазом и даже с малой лупой не разглядеть, — с удовлетворением сообщил Моисей.

«А вы говорили, ваше сиятельство, что изготовление фальшивых денег — бесчестно и подло», — вспомнил я слова покойного Бенкендорфа.

Он тогда возмутился моему предложению печатать фальшивки враждебных стран. Более того, поддельные купюры, изготовленные Моисеем Гавриловым, оказались выше качеством, чем настоящие.Приходилось их основательно старить.

Вечером Джона Паркера отвезли к судну.

Я сидел и знакомился с письмами Мичтону и Читерлейну, а также с докладом Климова.

Картина вырисовывалась следующая:

Письмо Говарду Мичтону.

В письме к послу предлагалось усилить и расширить работу с оппозицией и всякого рода революционными сообществами. Не брезговать никем. Готовить почву для беспорядков, раскачивать ситуацию, сеять смуту. «Чем больше хаоса — тем легче наносить удары», — говорилось в послании. Рекомендовалось активнее использовать эмигрантские кружки, забрасывать в Россию прокламации, финансировать подпольную печать. Главная цель — дестабилизировать обстановку внутри империи, не дать ей укрепиться после Венгерского похода.

Письмо майору Читерлейну.

Читерлейну предписывалось после проведения акции немедленно возвращаться сухопутным путём в Англию. Остальные инструкции носили малозначимый характер.

Наблюдение за Паркером во время его нахождения в России следовало продолжить, но уже в ином ключе: проверить его деловые качества, лояльность, умение действовать самостоятельно в сложных ситуациях. И главное — дать оценку как потенциальному сотруднику разведки. «Если Паркер проявит себя, его можно будет задействовать в более серьёзных операциях», — подводил итог автор послания.

Доклад Климова.

Сам Климов в своём докладе подробно описал своё пребывание в Северной Америке, изложил оценку состояния Русской Америки, рассказал о вербовке Мороном и перспективах дальнейшей работы. Более определённо он сказать ничего не мог, так как не знал, как его планируют использовать.

Я отложил бумаги и задумался.

— Что ж, — сказал я тихо, — ставки повышаются. Впереди — открытая война.

Утром следующего дня Мичтон приехал в управление Пограничного и таможенного контроля. Его вежливо приняли и проводили к начальнику. Начальник в мундире пограничной стражи сидел за столом.

— Здравствуйте, господин полковник.

— Здравствуйте, сэр. Что привело вас к нам? — ответил на хорошем английском полковник.

— На каком основании арестовано судно «Святая Анна» и её капитан Паркер?

— Вы владеете неверными сведениями. С сегодняшнего дня арест снят, как и все ограничения. После выяснения всех обстоятельств капитан Паркер отпущен. Инцидент исчерпан. Претензий к нему нет.

— Вы обрадовали меня, полковник, — облегчённо выдохнул Мичтон. — Прошу простить мою резкость.

— Я понимаю вас, сэр.

Обрадованный Мичтон приказал править в порт и вскоре поднялся на судно.

— Приветствую вас, сэр, на борту «Святой Анны».

Мичтона встречал подтянутый капитан — в тёмном, хорошо сшитом костюме, напоминающем мундир флотских офицеров, только без шитья и знаков различия.

— Прошу вас, сэр, — пригласил он в свою каюту.

— Итак, капитан, я вас слушаю.

— Капитан корабля Джон Паркер. Прибыл с грузом из Лондона. Основной груз — станки и попутный. Также со мной особый груз, предназначенный лично вам.

Паркер выложил на стол пакет. Мичтон сразу узнал печать на сургуче.

— Что ещё?

— Ещё три посылки, но одну, самую маленькую, русские нашли. В ней были русские бумажные деньги. Пятьдесят тысяч.

— И что с ними стало?

— Пришлось пожертвовать малым, чтобы спасти остальное.

— Почему русские не нашли остальные две? — недовольно спросил Мичтон.

— Потому что, чтобы достать их, придётся разобрать половину корабля.

— Почему не спрятали так же хорошо третью посылку?

— Сэр, судно имеет ограниченное пространство. Посылка была спрятана добротно, но кто же знал, что у русских такие опытные таможенники? Мне удалось договориться: я забываю про посылку, они не поднимают шум. В противном случае меня ожидал бы арест, конфискация груза и судна.

Мичтон задумался.

— Хорошо, Паркер. Будем считать, что вы поступили разумно. Когда доставите остальные посылки?

— Завтра, сэр, после обеда.

— Вам нужна дополнительная охрана?

— Нет сэр, сами справимся.