Мы заканчиваем наше странствие по миру «знающих» Руси, по тем деревенским улицам и лесным тропам, где еще живет — или уже догорает — последнее знание. Книга закрывается, и за ее обложкой остается мир, который больше не повторится.

Они уходят. С каждым годом их становится меньше. Та самая бабушка, что еще помнила, как заговаривать кровь и «перепекать» младенцев; та странница, что знала наизусть все тропы к святым родникам и могла отчитать по Псалтыри так, что душа обретала покой; та тихая «монашка» в черном платочке, в чьей избушке пахло сушеными травами и старой бумагой рукописных молитвенников.

Уходит не просто фольклор или обряды. Уходит целый язык для разговора с миром. Язык, в котором река — живая соседка, камень — хранитель памяти, а болезнь — существо, с которым можно договориться. Уходит умение видеть в доме — тело, в печи — материнское лоно, в выпечке хлеба — священнодействие. Уходит ощущение, что ты не хозяин природы, а ее часть, обязанная соблюдать древний договор: просить разрешения у источника, благодарить дерево, оставлять дары духам места.

С ними уходит та самая Бабья Русь — незримая женская держава, существовавшая параллельно с официальной историей. Царство, где власть измерялась не силой, а знанием; где авторитет давала не должность, а мудрость и дар; где храмами были не только соборы, но и святые рощи, бабьи углы в избе и тихие кельи-землянки на окраинах села.

Что остается после них? Тишина на месте святых рощ, где уже не шепчутся молитвы на забытом языке. Забвение имен тех духов Оки, что когда-то оживляли каждый лес, омут или холм.

Молчание в доме, где нет домового и больше не у кого спросить: «Как быть?» — и получить ответ, оброненный будто невзначай, но меняющий всю жизнь.

Наше исследование — это в каком-то смысле реквием. Попытка записать, зарисовать, сохранить в слове тот самый последний луч, что еще теплится. Мы успели лишь застать конец долгой-долгой эпохи. Мы свидетели того, как гаснет свет в окне последней избушки на краю деревни, где жила знающая.

Но, может быть, это и не окончательная смерть. Может, это великая пауза. Знание, как семя, упало в землю. Оно ушло в почву Поочья, в шум его рек, в тень его лесов. И теперь ждет. Ждет нового времени и новых людей, которые, быть может, когда-нибудь захотят не просто прочитать о гадании на курице в старой книге, а заново научиться чувствовать пульс сакрального мира поокских знающих: слышать шепот в листве, понимать язык воды и видеть в обычной избе вселенную, а в простой женщине — хранительницу тайн земли.

Духи Оки еще не покинули своих берегов. Они просто стали тише. И возможно, последнее колдовство, которое нам еще доступно, — это тихо подойти к реке на рассвете, прислушаться и попытаться расслышать в шелесте камыша прощальный, полный надежды намек на то, что все может начаться снова.