Всю следующую неделю я метался по Нью-Йорку, как борзая на гону. Подписал рекламные контракты с модными домами Армани и Кельвина Кляйна, дал полдюжины интервью в СМИ — журналисты раскопали историю с автобусом, поднялась волна. Потом перерезал ленточку в фирменном магазине SONY — вспышки так били в глаза, долго не мог промограться. Город сжимал меня в кулаке и тряс, как погремушку, а я только успевал перебирать ногами, чтобы не упасть.

Финальной точкой стала встреча съёмочной группы «Крепкого орешка». Там я наконец увидел вживую Дольфа Лундгрена — здоровенный, под метр девяносто три, белобрысый швед с лицом, будто высеченным из льдины, и неожиданно мягкими, интеллигентными манерами — всё-таки химик-инженер, не только кулаки. Мы ещё раз прошлись по сценарию, проговорили амплуа: Дольф — злодей, Жан-Клод — я, Годунова я всё-таки решил пристроить к этой компании террористом. Один раз получилось, получится и второй. Лукас был доволен, Гор потирал руки, считая будущую кассу. Дело двигалось.

Не забывал я и про тренировки с Пончо. Крайняя состоялась 10 октября. Переодевшись и размявшись, я поинтересовался у тренера, чем мы будем заниматься.

— Твоя сила, как боксера — это скорость и взрывной, нокаутирующий удар.

В одной руке Пончо держал длинный гибкий прут, в другой — позвякивал чем-то мелким. Разжал кулак: на широкой ладони лежал четвертак.

— Держи руку, — велел он и положил монету мне на тыльную сторону кулака, у самых костяшек. — Бьёшь джеб, и той же рукой ловишь её в воздухе, пока падает. Не поймал — должен мне доллар. Поймал — я тебе цент. Невыгодная для тебя математика, Виктор, так что старайся.

Я фыркнул — детская забава. И тут же промахнулся четыре раза подряд, шаря пальцами по пустому воздуху, пока монетка весело звякала об пол. Панчо ухмылялся и подбирал её, не говоря ни слова. На пятый раз я понял фокус: дело не в том, чтобы ударить сильно, а в том, чтобы рука стартовала и возвращалась как хлыст — раньше, чем монета успеет упасть. Кулак выбросило, втянуло обратно, и четвертак влип мне в ладонь, тёплый и гладкий. «Ха!» — вырвалось у меня. Панчо только кивнул: «Вот теперь это удар, а не привет тётушке».

А когда монетка стала послушной, в дело пошёл прут. Панчо принялся расхаживать вокруг меня и хлестать — не сильно, но обидно, по плечам, по бёдрам, целя в корпус. От замахов надо было уходить нырком или уклоном, а в короткие паузы — успевать всадить прямой в подставленную им лапу. Прозевал движение — и тонкая лоза с противным свистом жалила по лопатке, оставляя горящую полосу. Я зашипел, отскочил, поймал ритм его руки — и наконец нырнул под свист вовремя, выскочил с другой стороны и впечатал кулак в лапу так, что Панчо крякнул.

К концу тренировки Панчо гонял меня прутом уже без всякой жалости, в полную скорость, а я вдруг поймал тот самый поток, о котором он талдычил, — когда не думаешь, а просто чувствуешь. Поднырнул под свист, ушёл с линии, и пока лоза резала пустоту там, где только что была моя голова, выбросил не джем, а сразу двойку в лапу. Панчо замер. Опустил прут. Долго смотрел на меня, потом медленно, уважительно покачал головой:

— Ну, Виктор, кажется, я тебя больше ничему не научу.

Мы помылись, переоделись, и пошли к выходу. Я первым, нашаривая в кармане связку ключей. У самых дверей, там, где на солнце поблёскивала новенькая чёрная «бэха» M1, я как бы невзначай разжал пальцы — ключи звякнули об асфальт. Панчо шёл следом.

— Ой, — я наклонился у самого бампера машины. — Панчо, у тебя тут что-то упало.

— Не моё, — буркнул он. — У меня в карманах сквозняк гуляет.

— Да твоё, твоё! — Я подобрал связку с увесистым брелком, повертел её. — Смотри-ка. По-моему, как раз подходят.

И, прежде чем он успел что-то сказать, ткнул ключом в дверь чёрной красавицы. Замок мягко щёлкнул, фары мигнули, дверца послушно открылась. Я обернулся к Панчо и протянул ему ключи на раскрытой ладони — как тот самый четвертак.

Панчо стоял как громом поражённый. Перевёл взгляд с машины на меня, потом снова на машину, и его обветренное, видавшее все ринги мира лицо вдруг сделалось беспомощным, мальчишеским.

— Это… она моя⁈ — выдавил он. — Но это целое состояние!

— Помощник моего продюсера оформил всё ещё вчера, бумаги в бардачке, — улыбнулся я. — Это мой подарок тебе, Панчо. За куриные яйца под пятками, за этот твой чёртов прут, за всё, что ты в меня вколотил. Я ведь без тебя и половины не смог бы. Бери, не спорь, и не вздумай отказываться — я обижусь. Самая последняя модель, М1, 6-цилиндров, 3,5 литра. Кожаные салон, разгоняется до 100 за Всего 5,6 секунды. А знаешь, как она ревет на скорости? Если снимешь глушитель, все дружки обделаются!

Пончо шагнул и сгрёб меня в охапку так, что у меня хрустнули рёбра, — а я-то думал, что после спарринга меня уже ничем не удивишь. Тискал, хлопал по спине своей пудовой ладонью, бормотал что-то невнятное, и в уголках его глаз подозрительно заблестело, хотя он ни за что бы в этом не признался.

— Ах ты ж… — он отстранился, держа меня за плечи, и встряхнул. — Слушай меня, Витя. Ты привезёшь мне с Олимпиады золото. Слышишь? Золото, не меньше! Порхай как пчела, жаль как пчела, и положи их всех — за себя, за меня и за эту красавицу. Договорились?

— Договорились, тренер, — засмеялся я. — Золото так золото.

Но всё это — контракты, обложки, бэхи, ленточки — было лишь оболочкой моих дней. Сердцевиной стали другие часы. Каждый день, выкроив окно между делами, иногда поздним вечером, иногда на рассвете, я ехал в Lenox Hill. К ней.

Палату Майкл устроил по высшему разряду — отдельная, угловая, с большими окнами на тихий зелёный сквер, с мягким светом, с креслом для посетителя, в котором я просиживал, бывало, до глубокой ночи. Конфиденциальность полная: для персонала Мизуки проходила под чужим именем, ни одна газета так ничего и не пронюхала. Доктор Розенблат вёл её сам, как и обещал. Кровотечение давно остановилось, она окрепла, порозовела, набрала немного веса — её наконец-то начали нормально кормить, ставили капельницы, железо, витамины. Внешне всё шло на поправку.

Только анализы не радовали. Розенблат, человек прямой, не темнил. С каждым новым ультразвуком, с каждой неделей становилось всё яснее: гематома рассасывается медленно, куда медленнее, чем хотелось бы, и риск возобновления кровотечения остаётся высоким. А значит — лежать. Не неделю, не месяц. Лежать на сохранении до самых родов, то есть полгода. Полгода в четырёх стенах, на спине, почти без движения, в чужой стране, за океаном от дома, от Киото, от всего, что ей знакомо. Когда Розенблат произнёс это вслух — мягко, но без обиняков, — я видел, как у неё дрогнуло лицо. Она кивнула, поблагодарила врача, как учили, держа спину, держа лицо. А когда он вышел, отвернулась к окну и долго молчала. В глазах у нее стояли слезы. Но не капали! Железный характер…

И Мизуки захандрила. Не сразу — первые дни ещё бодрилась, радовалась, что ребёнок жив, что всё обошлось. Но недели тянулись, потолок не менялся, окно показывало один и тот же сквер, и я видел, как из неё уходит свет. Та живая, лукавая, смешливая Мизуки, что встречала меня в Токио, таяла на глазах, оставляя вместо себя тихую, бледную женщину, которая всё чаще лежала, отвернувшись к стене, и всё реже улыбалась. Она тосковала по дому. По своему чайному домику, по цветам, по запаху и звукам Киото. По свободе ходить, где вздумается. Сказать ей было нечего — я не мог обещать ни дома, ни Киото, ни даже того, что буду рядом: через несколько дней мне самому лететь в Москву.

И я стал её развлекать. Как умел, чем мог.

Я приносил ей всё, что находил в этом огромном городе. Свежие журналы и французские романы, которые она любила. В палате всегда были новые букеты цветов, я даже нашел магазин, где делали икебаны. Я таскал ей еду из лучших ресторанов города в обход больничной кухни — однажды договорился с поваром из японского ресторана на Манхэттене, и Мизуки, развернув коробочки с настоящим тэмпурой и мисо, вдруг заплакала — не от горя, а от того, что это был вкус дома. Я нашёл, где в Нью-Йорке достать бонсай, и купил ей самую дорогую карликовую сосну. Искривленную так, что прямо диву даешься.

Я рассказывал ей всё. Про контракты, про Лукаса, про этого забавного бельгийца Жан-Клода, который будет играть меня в кино, — изображал его в лицах, его акцент, как он перепугался, когда одна из фанаток обнажила грудь. Аж 5-го размера! И Мизуки смеялась, прикрывая рот ладошкой, как раньше. Я приносил ей газеты с собственными интервью и переводил вслух самые нелепые вопросы американских журналистов, и мы вместе хохотали над тем, что они там навыдумывали. Бреда и правда было много. Я учил её русским словам, она меня — японским, и мы спорили, у кого выходит смешнее. Я пел ей вполголоса — связки после концертов были ни к чёрту, но она слушала, прикрыв глаза, и говорила, что это лучше любой пластинки.

А ещё я просто сидел рядом. Держал её руку — теперь уже не такую холодную, не такую истончённую, — и мы молчали. Иногда молчать вдвоём важнее, чем говорить. Я смотрел на неё и думал о том, что там, под её ладонью, под тонким больничным одеялом, бьётся ещё одно сердце. Маленькое, упрямое, моё. И что ради этого упрямого сердечка она готова пролежать полгода неподвижно в чужом городе, не жалуясь, держа лицо.

— Не грусти, — говорил я ей. — Полгода пролетят. А там — наш малыш. Подумай, какой он будет. Насчет имени тоже поразмысли. Но мне ничего не говори, плохая примета.

— Я думаю, — отвечала она тихо, глядя в потолок. — Целыми днями только об этом и думаю, Витья. Больше мне тут думать всё равно не о чем.

И от этих её слов у меня внутри всё переворачивалось. Потому что через несколько дней я улетал. А она оставалась. Здесь. Одна. На полгода.

* * *

Офис Майкла занимал верхние этажи небоскрёба из стекла и стали в самом сердце Манхэттена. Я бывал у него на студии, в ресторанах, в его особняке — но в рабочем логове Гора оказался впервые. И, надо сказать, было на что посмотреть.

Лифт вознёс меня так высоко, что заложило уши, а когда раздвинулись зеркальные двери, я едва не присвистнул. Весь этаж был его. Стеклянные стены от пола до потолка, и за ними — Нью-Йорк как на ладони: серебристые башни, тонущие в дымке, ниточки авеню, по которым ползли крошечные жёлтые точки такси, и где-то вдалеке, в осенней голубоватой мгле, поблёскивала вода Гудзона. Я подошёл к окну и засмотрелся. Город лежал внизу, огромный, шумный, безжалостный — а отсюда, с этой высоты, тихий и игрушечный.

— Нравится? — Майкл вышел из-за стола, довольный, как кот. — Лучший вид в этом квартале. Я за него переплатил втрое, но оно того стоит. Сюда инвесторов привозить — половина дела сделана ещё до того, как откроешь рот.

А ещё стены. Я обернулся — и обомлел. Весь офис был увешан гигантскими, в человеческий рост, фотографиями. Мы. «Красные звёзды». Вот мы на сцене Shea Stadium в свете прожекторов, вот студийный кадр, вот я с гитарой, вот девчонки в полный рост — стильные, дерзкие, как с обложки. Целая галерея, целый иконостас из нас, и подсвечен он был так, что входящий невольно понимал, кто тут главный актив. И сколько бабла принес американским капиталистам…

И сотрудники. Боже, эти его сотрудники. Стоило мне пройти по коридору, как они принялись выныривать из кабинетов — улыбающиеся, предупредительные, кто с чашкой кофе для меня, кто просто поздороваться и пожать руку. А когда прошёл слух, что я здесь, у дверей кабинета Майкла образовалась самая настоящая очередь — молоденькие секретарши, клерки, какие-то менеджеры протягивали мне пластинки «Red Stars», конверты, фотографии, краснея и бормоча, что это для дочки, для сестры, для них самих. Я подписывал, улыбался, благодарил. Майкл наблюдал за этим цирком с нескрываемым удовольствием — каждый росчерк моего пера был для него лишним долларом будущей прибыли.

Когда поток схлынул, мы наконец сели за его необъятный стол, и началась проза. Майкл придвинул ко мне толстую папку — бухгалтерия по американскому туру, акты, отчёты, ведомости. Я подписывал страницу за страницей, изредка вчитываясь, а он давал короткие пояснения: вот сборы по городам, вот расходы, вот доли, вот налоги, вот что уходит в фонд, что — на счета. Цифры были такие, что у меня слегка кружилась голова — и не от высоты.

— И вот ещё что, — сказал вдруг Майкл, дождавшись, пока я отложу ручку. — Я тут думал про твою японку. Про Мизуки.

Я поднял на него глаза.

— И, кажется, понял, в чём беда. — Он откинулся в кресле, сцепил пальцы на животе. — Витя, эта девочка вянет не от болезни. Тело-то у неё в порядке, доктор твой говорит, дело идёт на поправку. Она вянет от безделья. Полгода лежать, пялиться в потолок, ничего не делать, ни о чём не заботиться — это кого угодно в гроб вгонит, не то что живую, умную женщину. Ей нужно занятие. Понимаешь? За-ня-тие.

— Что она может делать? Она же прикована к кровати.

— А ей и не надо вставать. — Майкл хитро прищурился. — Голова-то при ней. Руки при ней. Телефон у кровати есть. Слушай. А какое дело может быть лучше, чем заняться вопросами группы? Будущими гастролями? У нас впереди гора работы, и часть её — чистый умственный труд, который можно делать хоть лёжа, хоть на пляже, хоть в больничной палате.

Он принялся загибать пальцы.

— Смотри, что я могу ей отдать, на выбор. Первое — юридическая текучка: вычитывать контракты, сверять условия, ловить блох в договорах. Она въедливая, я по глазам вижу. Приставлю к ней нашего штатного юриста, он натаскает за неделю, другую на простенькие вопросы. Второе — креатив: эскизы постеров, идеи для обложек пластинок, оформление. У неё вкус, Витя, она же цветы складывает, как картины пишет, — я видел, что она там у себя в палате наворотила из твоих веток. Третье — тексты: пресс-релизы, анонсы, работа со словом. И четвёртое — планирование, логистика будущих туров, графики, города. Выбирай хоть одно, хоть всё сразу, по силам. Она будет постоянно на связи — с тобой, со мной, с офисом. Занята с утра до вечера несложным, но настоящим делом. И хандрить ей будет просто некогда — я распоряжусь, чтобы сотрудники загружали ее нон-стоп.

Я смотрел на него и чувствовал, как у меня теплеет в груди. Он ведь не обязан был. Чужая женщина, чужой ребёнок, чужие хлопоты — а он сидел тут и думал, как вытащить её из тоски, как вернуть ей смысл. Не из жалости даже — он так не умел, — а потому, что он мне друг.

— Майкл, — выдавил я, и голос предательски дрогнул. — Ты… ты настоящий друг. Честное слово. Я не знаю, чем тебе…

— Э, э, э! Только не вздумай реветь в моём офисе, тут стены стеклянные, сотрудники увидят, что великий Виктор плачет, и всё, конец легенде. — Он замахал руками, потом ткнул в меня пальцем и расхохотался. — И, слушай, давай договоримся сразу. Никаких больше машин! Слышишь меня? Если ты в порыве благодарности подаришь мне ещё одну тачку, я обижусь. У меня уже есть и BMW, и парочка «мерседесов», гараж не резиновый!

— Ладно, я что-нибудь придумаю другое.

— Есть один вопросик, куда можно потратить твои миллионы.

— Куда?

— Нам нужно купить самолет! Я уже выбрал, это будет Боинг 747

Я только и смог что, открыть рот, закрыть… Нет слов!

Конец 10 тома. Начало 11-го уже на АТ, жмите на кнопку =