— Что делать будешь, Андрей? Через пару дней перейдём границу, — спросил Константин, когда все разошлись и они остались вдвоём.

— Не знаю, Костя, — вздохнул Сомов. — Соня учит русский язык… — Он помолчал. — Прав, наверное, командир: не пара мы. Соня фон Штроберг, у неё мать мадьярка тоже из дворян. Куда я её привезу? В нашу хату в Романовке? — грустно усмехнулся он. — Завтра поговорю с ней, дам денег и оставлю в городе.

Костя слушал своего друга и не знал, как помочь ему. Уже в который раз Андрей собирался оставить Софью и каждый раз не мог с ней расстаться.

— Вот что, Андрей, — сказал наконец Костя. — Приведи Софью, и поговорим окончательно.

Когда Андрей и напряжённая Софья сели напротив, Костя сразу перешёл к делу.

— София, через два дня мы переходим границу. Надо на что-то решиться. Или ты остаёшься в городе, или будешь с Андреем.

Софья слегка покраснела, потом перевела взгляд на Андрея.

— Андрэ, как ты хочешь, чтобы я поступила? Ты так и не сказал, как относишься ко мне.

— Софья, мы знаем, что вы дочь полковника Ганса фон Штроберга. Вы жили в поместье и вы единственная дочь в семье. Да, сейчас неопределённость, но скоро всё наладится. У вас есть родственники, есть родовое поместье, и вы можешь вернуться домой. Андрей — офицер, он имеет личное дворянство, но он выходец из семьи, подобной вашим гроссбауэрам. У него за спиной нет ничего. Он живёт на своё жалованье. В местах, где мы служим, очень неспокойно — часто нападают горцы. Разумнее всего вам уехать к родственникам в Вену.

Софья выслушала молча, теребя край косынки. Когда Костя закончил, она подняла глаза — в них стояли слёзы, но голос прозвучал твёрдо.

— Ваше сиятельство, я всё это знаю. Андрэ не раз пытался меня отослать. — Она посмотрела на Сомова. — Но я не хочу в Вену. Я не хочу к родственникам, которые меня никогда не знали. Андрэ спас меня от насилия, он выходил меня, когда я болела. Он был добр ко мне, когда я была никем. Разве я могу его оставить?

— Софья, вы видели, как мы живём. Походная жизнь, постоянные переходы, опасность. У Андрея нет дома, в котором вы могли бы жить. Его родители живут в простой казачьей хате. Это не поместье, не замок. Это бедная мазанка с земляным полом.

Софья повернулась к Андрею.

— Андрэ, ты поэтому боишься? Поэтому отсылаешь меня? — В её голосе звучала боль. — Ты думаешь, я испугаюсь твоего дома? Разлюблю тебя, потому что у твоей матери нет слуг?

Андрей молчал, опустив голову. Пальцы его сжимали рукоять кинжала до белых костяшек.

— Я не знаю, что делать, Соня, — выдавил он наконец. — Я люблю тебя. Но я боюсь, что когда ты увидишь Романовку, когда поймёшь, как мы живём… ты разочаруешься. Ты уедешь. И будет ещё больнее, чем если расстаться сейчас.

— Глупый, — прошептала Софья, положив ладонь на его сжатый кулак. — Ты спас мне жизнь. Ты показал мне, что такое доброта. Неужели ты думаешь, что для меня важнее твоя хата или твоё жалованье? — Софья с трудом выговорила слово «хата».

— Но ты привыкла к другому, — упрямо сказал Андрей.

— Я привыкла к одиночеству, — тихо ответила Софья. — К тому, что меня никто не защищает. А теперь у меня есть ты. И я никуда от тебя не уйду. Даже если ты прогонишь меня.

Костя смотрел на них и чувствовал, что вмешиваться больше не нужно. Всё главное они сказали друг другу.

— Ну что ж, — произнёс он, поднимаясь. — Я вижу, вы сами разберётесь. Андрей, принимай решение. Только помни: если решишь взять её с собой — кроме тебя у Софьи никого нет. Отвечать за неё тебе.

— Я отвечу, — твёрдо сказал Сомов, впервые за весь вечер подняв голову. — Я всегда за неё отвечу.

Костя кивнул и отошёл к фургону, оставив их вдвоём. Софья прижалась к плечу Андрея, и они долго сидели молча, глядя на догорающие угли.

— Я боюсь, Соня, — прошептал Андрей на русском. — Но с тобой я сильнее, если ты со мной.

— Да, — ответила она на немецком. — Куда скажешь, туда и поеду.

Они прекрасно поняли друг друга без переводчика.

Горский туземный полк с некоторого времени стал именоваться «Диким». Постоянные упоминания о том, что в полку служат «дикари с гор», поначалу раздражали Михаила Лермонтова. Но после того как полк показал себя в деле, это слово приобрело совсем другой смысл.

Лихость и азарт, с которыми сражались его джигиты, впечатлили многих. Особенно после их атаки совместно с казачьим полком. Как потом выяснилось, противостояли им кавалеристы, в прошлом состоявшие на службе. Даже прославленные польские легионеры, составлявшие уланский полк, не смогли устоять, объясняя своё поражение «дикостью» и «непредсказуемостью» горцев и казаков.

Довольные победой горцы получили полный разнос — за свои промахи, которые привели к большим потерям. Погибли именно те, кто в азарте боя, позабыв все наставления, ринулись в бой безоглядно. На примере того, как нельзя действовать, Лермонтов в который раз долбил сотников и десятников: только слаженная команда способна победить превосходящего врага без больших потерь для себя.

Почти все желающие сменили своих лошадей на трофейных и вели табун в четыреста голов. Обоз полка увеличился на пять добротных телег, наполненных всяким трофейным барахлом. В основном — холодное оружие, амуниция, снаряжение, трофейные палатки.

— Мурат, я же просил тебя контролировать трофеи.

— Михаил Юрьевич, боролся как мог. Только действительно ценное разрешил — особенно после сражения под Мансом. Очень хорошие сёдла, упряжь, сабли.

— Ладно, Мурат. Князь разрешил мне отпуск. Полк поведёшь ты. — Лермонтов помолчал. — Пётр Алексеевич сказал, что Паскевич особо отметил действия нашего полка и обещал донести императору. Ну и, наверное, нас отметят наградами. Светлейший подписал списки, которые я подал.

— Вах, сархгет! — широко улыбнулся Мурат. — Совсем хорошо. Будем праздновать, веселиться, танцевать.

— Вам бы только праздновать. Продолжай тренировки на марше. Завтра буду проверять татарскую сотню. Куда столько лошадей набрали?

— Командир воин всё может бросить, но коня и оружие — никогда. Не сердитесь, душа радуется — домой идём. — Рассмеялся неунывающий Мурат Якубов.

Армия достигла пределов империи, и постепенно воинские формирования стали расходиться по местам своего квартирования. Кавказский отряд отделился от главных сил и последовал своим маршрутом. В последний день общего совещания князь Долгорукий определил командиров, ответственных за обратный марш. Многие старшие командиры были отпущены в отпуска.

Со мной в Петербург следовали князь Долгорукий, Михаил Лермонтов, граф Муравин и сотник Сомов во главе отряда, в два десятка, десять штурмовиков и десять разведчиков, выделенных по моей просьбе. Мне предстояло серьёзное противостояние с определёнными силами, и мне нужна была силовая поддержка преданная лично мне. Граф Муравин, временно, поступал в моё распоряжение.

Какое-то время с нами следовал полковник фон Мангер, с которым я провёл подготовительную работу.

— Генрих, хочу довести до вас: в ближайшее время, возможно, начнётся формирование новых частей в армии. Именоваться они будут стрелковыми. Организация, вооружение, снаряжение — подобно вашим егерям и пластунам, но самое важное — эти части будут обучаться новым тактическим приёмам ведения боя. Следующий этап — развёртывание полка в дивизию или бригаду, пока не ясно. Командиром этой части я прочу вас, Генрих.

— А как же мои егеря? — забеспокоился Мангер.

— При формировании первого полка вам будет дозволено взять с собой наиболее подготовленных офицеров и нижних чинов. Они послужат фундаментом новой части. Прошу вас учесть все ошибки и недочёты, которые были при формировании егерского батальона. Вооружение и снаряжение — нового образца. И прошу вас продумать варианты размещения и сохранения секретности вашей части.

— А это свершившийся факт или только идея, Пётр Алексеевич?

— Можете не сомневаться, Генрих: я продавлю эту идею. Мне обещана поддержка генерал-фельдмаршала Паскевича. Более того, он хочет лично курировать это начинание.

По тому, как загорелся фон Мангер, я понял, что мне удалось найти прекрасно подготовленного командира для новой части.

— Сами понимаете, Генрих: командир дивизии или бригады — это генеральский чин, — подкинул я маленького леща Мангеру.

Карета мерно покачивалась на ухабах. За окном тянулись осенние поля, покрытые пожухлой травой. Я откинулся на сиденье и закрыл глаза — но мысли не отпускали.

— В Петербурге меня ждёт не просто возвращение, а схватка. Граф Орлов, новый шеф жандармов и начальник Третьего отделения, наверняка подготовился к моему приезду. Без сомнений, он будет стараться подчинить всё и всех — что, должно быть, уже делает. А я должен сохранить то, что удалось создать, и не дать ему разрушить ГРУ и аналитический центр.

Но главное сейчас — не он. Главное — графиня Орлова. Что ему известно о масонской деятельности жены? Или она действует самостоятельно? Бенкендорф что-то знал, но не успел сказать. Теперь все нити — в руках Орлова. Хорошо, если он не в курсе. Но если в курсе и если он связан с теми же кругами…

Мысли кружились в голове, не переставая. Но в данный момент это была бесполезная попытка найти ответы, не имея всей информации.

Я открыл глаза, посмотрел на проплывающие мимо унылые осенние пейзажи.

— Война будет не на жизнь, а на смерть. И я должен быть готов к любому повороту. Потому что на карту поставлено слишком многое: не только моя карьера, но и судьбы тех людей, которые доверились мне. У меня есть верные люди. Есть информация, которую я до сих пор не раскрыл. Вопрос только в том, когда наносить удар. И достаточно ли у меня сил, чтобы выдержать ответный.

Я вздохнул и заворочался на своём месте.

— Пётр Алексеевич, вы не спите? — раздался голос Лермонтова с переднего сиденья.

— Нет, Михаил Юрьевич. Думаю.

— О чём, если не секрет?

— О том, как не проиграть, даже не начав бой, — усмехнулся я. — Но это, надеюсь, не наш случай.

— Не переживайте, — уверенно сказал Лермонтов. — С нами Бог. А они, кто?

Я хотел ответить, но промолчал.

«Бог, возможно, и с нами. Но и у противника есть свои козыри».

Начался дождь. Крупные капли застучали по крыше кареты. Тонкие водяные дорожки побежали по стёклам окон.

Я отказался от предложения светлейшего князя Паскевича войти в Петербург вместе с ним и гвардейским корпусом.

— Петр Алексеевич, думаю не стоит упускать такой прекрасный шанс предстать перед государем. Вы лишаете себя многого.

— Иван Федорович, я предстану перед государем вместе с вами после всех торжественных мероприятий. Торжественные приёмы пусты и утомительны.

— Что ж, возможно вы правы. Не буду настаивать.

Гвардия с триумфом возвратилась в Петербург. Ещё с утра улицы, ведущие к Зимнему дворцу, были заполнены народом. Петербуржцы приветствовали победителей — махали платками, бросали цветы под ноги коням, кричали «ура!». Женщины плакали, узнавая в похудевших, загорелых лицах своих мужей и братьев. Дети забирались на плечи отцам, чтобы лучше разглядеть колонны войск, чеканивших шаг по брусчатке.

Торжественное построение на Дворцовой площади — блеск мундиров, сверкание наград, восторг толпы. Император, стоя на ступенях Зимнего дворца, лично принял рапорт.

Генерал-фельдмаршал Паскевич, осадив коня перед государем, соскочил с седла и чётким, хотя и чуть скованным после долгой дороги шагом приблизился к императору.

— Ваше императорское величество, войска выполнили свой долг. Мятеж подавлен, порядок восстановлен.

Николай Павлович, не скрывая улыбки, сделал шаг вперёд и обнял фельдмаршала.

— Спасибо, Иван Фёдорович. Без вас мы бы не справились.

— Служу трону и Отечеству, ваше величество, — глухо ответил Паскевич, и в его голосе послышалось непривычное волнение.

Император отстранился, крепко пожал руку старому воину и, повернувшись к войскам, снял фуражку и перекрестился. Толпа замерла, а затем грянуло такое «ура», что, казалось, стёкла в окнах дворца задрожали.

Вечером последовал торжественный приём во дворце для офицеров, принимавших участие в походе. Впрочем, немало было и тех, кто в походе не был, — их собралось даже больше. Император наградил Паскевича орденом Святого Георгия первой степени, а также отметил некоторых офицеров различными орденами. После официальной части — ужин и развлечения. Великие князья ходили героями прошедшего похода: Павел получил Георгия четвёртой степени, а Михаил — Георгиевское оружие с надписью «За храбрость». На армию пролился звёздный дождь.

Граф Николай Орлов, награждённый Анной четвёртой степени и Станиславом третьей степени с мечами, стоял у колонны с печальным лицом. Сбылась его мечта: он стал настоящим боевым офицером, участвовал в жестоком бою, был ранен — о том говорил шрам на щеке. Николаю было грустно. После того боя, где он пережил страх и ужас смерти, прошедшей так близко, он стал смотреть на многое иначе. Юношеская романтика военной службы растаяла без следа, оставив лишь горькое послевкусие. Война — это грязь, кровь, страх. И ему не особенно хотелось вновь испытать подобное.