Во время марша домой моя походная карета так понравилась Паскевичу, что он запросто попросил подарить её ему, чем поставил меня в тупик.

— Чего, князь, молчишь? Или пожалел для старика?

— Ваша светлость, дело не в том, что пожалел. Карета служит мне уже три года. Неудобно как-то старую вещь дарить вам. Давайте я подарю вам новую. Не такую большую, но комфорта будет больше.

— Нет уж, князь, хочу такую же. Удобная, места много, и всегда можно переночевать в ней, а не ютиться чёрт знает где. Да ты не смущайся, я оплачу все расходы.

— Не в деньгах дело, ваша светлость. Непременно закажу. Постараются во время вашего пребывания в Петербурге исполнить заказ.

Генерал-фельдмаршал часто ехал со мной в карете, питался с нашего стола и завязал тесное знакомство с кашеваром Захаровым. Мы много говорили об организации частей нового образца, стрелковых полков, вооружённых новым оружием и снаряжением, и, естественно, обученных новым приёмам ведения боя.

— Князь, — горячился Паскевич, — это на словах у тебя гладко получается, а в бою может не сработать.

— Ваша светлость, простой пример. Гвардия отбивала атаку в плотном строю, плечом к плечу. Артиллеристы мятежников сделали два залпа, а потери какие? Это у них больше зарядов не было. То есть стреляй в ту сторону и не промахнёшься. Тебя убивают, а ты стой и не моги двинуться — ибо строй нарушаешь и даёшь возможность противнику прорваться.

Пластуны и егеря стоят в рассыпном строю, первая шеренга — с колена. В случае, когда противник ведёт артиллерийский огонь, они могут принять положение лёжа и при необходимости вести стрельбу из этого положения.

— Хорошо, в этот раз тебя атаковала лёгкая кавалерия, а если в атаку пойдут кирасиры?

— Вы упускаете один момент, ваша светлость. В этом случае стрельба ведётся по лошадям. Учитывая плотность и точность стрельбы, вся первая шеренга практически полностью погибает, создавая препятствия для следующих. На расстоянии семисот шагов пуля пробивает кирасу.

— Да, прав ты, князь. Видел я тот вал из лошадиных туш и людей, — задумчиво сказал Паскевич. — Потом пластуны гранаты применили, а гранатомёты твои — чудо как хороши. Ещё бы калибр поболее — совсем замечательно будет. Ладно, убедил ты меня. Доложу государю и попрошу передать в моё ведение организацию трёх стрелковых полков.

— Ваша светлость, я против организации полков в Царстве Польском. Оружие новое, гранатомёты новые и тактика новая. Однозначно сопрут и передадут немцам, французам, англичанам — да кому угодно. За всем не уследишь.

— Хорошо, что ты хочешь предложить, князь?

— В южных губерниях, ближе к Кавказу. Там и народ посговорчивее, и от границы подальше, и присмотр за секретными образцами надёжнее будет. Полки можно разместить в крупных военных лагерях, куда посторонний не проникнет. Обучение вести силами офицеров, уже прошедших Кавказскую школу и имеющих боевой опыт. Рекрутов набирать из охочих людей, лучше всего — из тех же пластунов и егерей, которые показали себя в деле. А через год-другой, когда офицеры и солдаты освоятся, можно будет подумать и о расширении.

Паскевич задумался.

— В южных, говоришь… А не рано ли? Не получится ли, что мы создадим части, а стрелять им будет не из чего? Оружие-то когда поступит?

— К осени, ваша светлость. Захар Краснов уже развернул производство. Первая тысяча винтовок будет готова через три месяца. Плюс гранатомёты — их делают там же, по спецзаказу. Поначалу сформируем один полк, полностью вооружим и обучим. Наберём второй полк, лучшие офицеры и нижние чины пойдут на второй полк, далее третий. В течении двух лет сформируем дивизию

— А командовать кто будет?

— Я бы предложил, ваша светлость, назначить командирами тех, кто уже проявил себя в новом деле. Полковник фон Мангер однозначно сможет командовать дивизией. Толковый и надёжный командир. Укомплектовать командный состав есть из кого.

Паскевич хлопнул ладонью по колену.

— Добро, князь. Быть по сему. По возвращении в Петербург я подготовлю доклад государю. А ты готовь обоснование — цифры, сроки, расходы. И чтобы всё было убедительно.

— Будет исполнено, ваша светлость, — ответил я.

Паскевич удовлетворённо кивнул и откинулся на сиденье кареты.

— Чую, князь, не зря я с тобой связался. Дело ты затеял нужное. Дай бог, чтобы оно выгорело.

— Выгорит, ваша светлость, — сказал я. — С вами всё получиться.

Прапорщик Балашов уже десять дней находился во второй сотне пластунской бригады. Что он мог сказать об этих днях?

Десять дней, которые растянулись в вечность.

Он оказался среди людей, для которых лес, горы и равнина были домом, а опасность — привычной спутницей. Пластуны — молчаливые, с цепкими, натруженными руками — косились на него с недоверием. «Барин», — шептались за спиной. И Балашов чувствовал: чтобы заслужить их уважение, мало быть офицером. Надо стать своим. Но стать своим оказалось труднее, чем он предполагал.

Слабая физическая подготовка давала о себе знать с первого же дня. Переходы по пересечённой местности, которые пластуны проделывали легко, будто прогуливались по парку, выматывали его до предела. Он задыхался на подъёмах, путался в густом кустарнике, падал, вставал и шёл дальше. Снаряжение и оружие, которые ему приходилось нести на себе, через пару часов марша становились неподъёмным грузом. Плечи ныли, спина болела, ноги подкашивались, но он шёл. Шёл, потому что остановиться значило признать себя слабым.

Пробные схватки холодным оружием с графом Муравиным и сотником Андреем Сомовым наглядно показали всю его несостоятельность как бойца. Иван падал снова и снова, поднимался, сжимал саблю дрожащими пальцами и снова летел на землю. Только стрельба из винтовки и пистолета была признана графом удовлетворительной.

То, что пластуны вытворяли во время учебных схваток, вызывало у Ивана зависть и жгучее желание достичь такого же уровня владения холодным оружием. Он смотрел, как клинки сверкали на солнце, как ловко офицеры уходили от ударов и наносили свои, и внутри него закипала обида на самого себя. К его удивлению, многие офицеры бригады вместо шашек и сабель были вооружены боевыми шпагами — чуть короче обычных, но от этого не менее смертоносных.

Но самым трудным оказалось общение. Пластуны говорили на своём, особом наречии, щедро сдобренном казачьими прибаутками и жаргоном. Балашов не всегда понимал их, а они не всегда желали объяснять. Чужая культура, чужие привычки, чужие шутки — всё это отгораживало его невидимой, но прочной стеной. Он чувствовал себя белой вороной в стае чёрных, сильных, опасных птиц.

Однако Балашов не сдавался. Он упрямо продолжал учиться, переспрашивать, пытаться повторять. И к десятому дню пластуны начали смотреть на него чуть мягче.

— Ничего, — сказал как-то сотник Сомов, хлопнув его по плечу. — Терпи, пластун. Комбригом станешь.

— Иван Павлович, если вам очень тяжело, можете написать рапорт, и вас отчислят со службы, — предлагал граф Муравин, когда видел падающего с ног Ивана. — Не всем же быть офицером-пластуном. Кто-то и в гвардии украшением служить должен.

Граф говорил обычным голосом, без издёвки и насмешки, но от этих слов ранило так же глубоко и обидно. Снисходительное отношение к нему — как к внуку его светлости, который по неприятному стечению обстоятельств попал в столь закрытое и особенное воинское формирование, — просто убивало его. И в то же время заставляло подниматься утром и упрямо идти вперёд.

Оставалось только терпеть. Тренироваться до кровавых мозолей. И доказывать — в первую очередь себе, — что ты не хуже других. Что ты лучше.

Походная колонна растянулась по просёлку. Паскевич, ехавший в карете, приметил среди пластунов знакомую фигуру — осунувшуюся, похудевшую, но не сломленную.

— Князь, как мой Иван? — спросил он, когда карета поравнялась с колонной.

Иван шёл в строю. Измученный, с тёмными кругами под глазами, но с застывшей на губах усмешкой — той самой, которая говорила: «Я здесь. Я не сдался».

— Не знаю, ваша светлость, — ответил я, провожая взглядом внука фельдмаршала. — Его служба идёт в обычном режиме. Ничего сверх того. Либо выдержит и станет офицером-пластуном, либо подаст прошение об отчислении. В бригаде заведено: чтобы командовать пластунами, ты должен уметь делать всё, что требуешь от рядового, и делать это лучше него.

Паскевич долго молчал.

— Хорошее правило, — сказал он наконец с грустью в голосе. — Дай бог, чтобы он его усвоил.

Карета покатила дальше. А Иван Балашов всё шёл и шёл, переставляя ноги, которые, казалось, вот-вот откажутся держать его. Он не слышал разговора деда с князем. Но если бы услышал, он только бы усмехнулся. Потому что планка была поднята высоко. И он твёрдо решил: он её возьмёт.

На одной из ночёвок в бригаду приехали с визитом великий князь Павел с Михаилом. Иван успел сдружиться с великим князем Михаилом, который состоял адъютантом у старшего брата.

Михаил нашёл Ивана сидящим у костра с закрытыми глазами — похожего на тощего кота, который только что наелся сметаны. Разомлевший от позднего горячего ужина, Иван лениво думал о том, как мало нужно человеку для счастья.

— Здравствуй, Иван, — сказал Михаил с жалостью глядя на похудевшего и осунувшегося товарища. — Послушай, — присел он рядом. — Хочешь, я поговорю с Павлом? Он сможет помочь тебе вернуться обратно в Преображенский полк.

— Даже не думай о подобном, — Иван аж вздрогнул от предложения.

— Иван, дед до такой степени сердит на тебя?

— Не в нём дело, Михаил. Он думает, что я настолько слаб телом и духом, что не смогу служить в пластунской бригаде. Но он глубоко заблуждается. Я не только смогу — я стану хорунжим. А там посмотрим, — с упрямством и злостью проговорил Иван.

— Ты представлен к Анне четвёртой степени. Я видел списки награждённых, — решил обрадовать Михаил.

— Спасибо за приятную новость. — Иван помолчал. — Ты не голоден?

— Было бы неплохо перекусить, — признался Миша.

Они подошли к костру графа Муравина, который сидел в компании сотника Сомова и хорунжего Уханова — молодого офицера первой сотни, прослужившего всего год. Уханов был свой, из казаков, после училища сам попросился в бригаду. К Ивану относился настороженно.

— Константин Борисович, господа, поручик Романов Михаил, — представился Михаил. Все знали, что Михаил великий князь, но относились к нему по простому, как поручику.

— Присаживайтесь, поручик. Желаете перекусить? — пригласил сотник.

— Не откажусь, господин сотник.

Ординарец принёс деревянную чашку с кулешом, кусок отварного мяса и флягу с водой, разбавленной вином. Михаил ел с удовольствием, звонко стуча ложкой, закусывал ломтями мяса, макая их в острый соус.

— Много в разъездах, господа, перекусить некогда, — оправдывался Михаил, запивая ужин.

— Да вы не смущайтесь, поручик. Хороший аппетит — признак хорошего здоровья, — усмехнулся сотник Сомов.

— Очень вкусно. Хорошо у вас с питанием. Который раз перекусываю у вас — и всегда пища отменного качества.

— По-другому никак. Мы, пластуны, во всех делах основательны и умелы. Если нужда прижмёт — кашевар встанет в строй и исполнит всё не хуже любого пластуна, — улыбнулся Сомов. — Мы особое подразделение. Обучены воевать в первую очередь. Но если нужно, можем и парадным шагом пройтись.

К костру подошла молодая девушка.

— Добрый вечер, господа, — приветствовала она по-французски.

— Добрый вечер, Софи, присаживайтесь. Вы ужинали? — ответил Костя.

— Да, Константин, мы поужинали с доктором.

После памятного замечания командира Андрей раздобыл в одном из городков коричневые платья для Софии и её служанки. На белых косынках и нарукавных повязках они вышили красные кресты и стали именоваться сёстрами милосердия, помогая бригадному доктору ухаживать за ранеными. Но всё равно девушки опасались попадаться на глаза грозному генералу, которого все без исключения уважали и побаивались.