Причины, упомянутые выше, и те, о которых речь пойдет далее, позволяют выделить пять главных эпох в многовековой истории Великого торгового Кольца:

1. Зарождение. Когда первые государства будущего Кольца стали подписывать единые торговые соглашения, во многом противоречивые и часто предаваемые забвению ради сиюминутной военной выгоды.

2. Объединение. Когда большая часть государств подписали единый «Торговый свод», согласились принять алентийские мерные слепки, ввели долгий (общий) язык и выступили за немедленное прекращение Второй Месатоланской войны.

3. Расцвет. Когда появились «караваны жизни» – торговые пути. На их преодоление уходило до двух десятилетий, и сами караваны превращались в передвижные торговые города, численность которых порой оказывалась сопоставимой с численностью городов оседлых.

4. Упадок. Когда военные караваны, призванные защищать отдаленные торговые пути, занялись насильным присоединением к Кольцу новых государств, что привело к началу Третьей Месатоланской войны.

5. Распад. Когда своды и соглашения, заверенные печатью Кольца, были отозваны большинством государств, а по разным землям появлялись десятки Малых торговых колец, начавших соперничество друг с другом, порой приводящее не только к экономическому, но и к военному противостоянию.

Некоторые исследователи – такие, как благополучно почивший Гаон Свент из Ликинора, настойчиво выделяют эпоху Нового рассвета, или Возрождения, указывая ей место между эпохами Упадка и Распада, когда угасла Третья Месатоланская война и возродились некоторые из «караванов жизни», однако подобное нововведение представляется весьма сомнительным, учитывая непродолжительность и неоднородность указанного периода.

Мне уже не в первый раз казалось, что я иду по кем-то заранее проложенному пути. Всякий раз, выбирая направление, я лишь позволял обмануть себя иллюзией свободы.

«Мы все знаем, какой выбор ты сделаешь, но тебе все равно предстоит его сделать».

С этими словами чужестранец, приехавший под знаком Магуль Индра, обратился к моему отцу. Этими словами меня встретил Мурдвин в Подземелье Искарута. И сколько бы я ни вслушивался в их голоса, а равно и в десятки других голосов, обращенных ко мне с тех пор, как я бежал из родной нейлы, не мог разглядеть скрытых за ними связей.

Будто все эти годы кто-то вел меня вперед, помогая одолеть самые опасные из препятствий, затягивая в водоворот безумства и всякий раз исподволь указывая путь к спасению, и все это не для того, чтобы испытать меня, а чтобы привести к цели кратчайшей дорогой. Но какова эта цель, я не могу даже предположить.

Должен был погибнуть в тумане Багульдина, в стычках с наемниками Орина и Птеарда, в схватке с маргулами и среди личин выродившегося города, но всякий раз оставался жив, и как бы мне того ни хотелось, не могу сказать, что спасением был обязан исключительно своей ловкости и прозорливости. Мне и моим спутникам везло. Везло, если подумать, слишком часто. А в минуты, когда одного везения, даже сáмого исключительного, было бы мало, о себе давал знать браслет.

Поначалу его власть разжигала мое любопытство, порой восхищала. Ведь нельзя без восторга наблюдать за тем, как мир вокруг тебя пронизывают серебристые нити единой сети и стрýны, пульсирующие светом, указывающие направление жизни. Теперь же браслет вызывал во мне исключительно страх. В каждом новом его проявлении угадывался привкус неотвратимости, предначертанности.

«Все предрешено, но еще не свершилось».

«Не в твоих силах изменить предначертанную струну».

Чем глубже я оказывался в Землях Эрхегорда, тем более выраженным становилось влияние браслета. И мне бы стоило развернуться, бросить задуманное – искать убежища в землях, как можно более далеких от границ Западного Вальнора, но я знал, что не отступлюсь. Слишком много сил было отдано этому путешествию и слишком много было возложено на него надежд.

К тому же теперь я был уверен, что сила, влекущая меня вперед, оберегающая от опасностей, не позволит мне сбежать – против этого наверняка восстанут тысячи случайностей и неожиданных совпадений. Однако все это вполне могло оказаться глупой фантазией, болезненной мнительностью, вызванной ядом Азгалики и блужданиями по комнате Нитоса. Да и глупо говорить о везении, когда вместо того, чтобы спокойно прокатиться по Кумаранскому тракту, мне пришлось чуть ли не ежедневно рисковать жизнью и видеть гибель моих спутников.

Я с унынием думал об этом и поглядывал в мутное хрусталиновое окно. Наблюдал за тем, как вечернее небо укрывается бархатом прозрачных облаков, словно одеялом, сшитым из лоскутов разной величины и цвета: от мягкого белого до пыльного серого.

Взошла Малая луна Нат-Ирус. Ее края, украшенные багряной накипью, обещали, что к утру погода опять испортится. В летние месяцы Нат-Ирус всегда всходила первой. К рассвету ее сменяла яркая Нат-Корус – Большая луна. Раз в два или три месяца случался День Краснолуний, когда обе луны поднимались одновременно и в полной силе.

Я неотрывно следил за улицей. Понимал, что Тенуин не вернется так быстро, но не знал, как еще развлечься. Заниматься путеводником не хотелось. Прошло две недели с тех пор, как мы покинули гиблые руины Авендилла, а я выдавил из себя лишь несколько незатейливых абзацев.

«Лаэрнорский лес чарует не столько естественной красотой, заметной даже с дальнего обзора, сколько тайнами своей чащобы. В Целинделе и ближайших городах мне довелось услышать немало историй об исчезновении людей, отправившихся по Лаэрнскому тупику и не оставивших после себя ни могилы, ни памятной записки. Впрочем, как бы ни были многословны и велеречивы мои собеседники, ни на одно мгновение не усомнился я в том, что все это – праздные пересуды, вызванные одним только растущим страхом перед изменчивостью лигуров, а фактической основы под собой не имеющие».

Прочие записи были сделаны в таком же духе, однако их оставалось ничтожно мало, и я отлично понимал, что, предъявив такой путеводник какому-нибудь стражнику, вызову лишь подозрения. Мне предстояло восстанавливать описания Багульдина и дороги в Предместье. Я лишился их, как и большей части других вещей, как и гартоллы, навсегда оставшейся у наемников Эрзы. После вчерашних событий об их возвращении можно было забыть.

Отойдя от окна, я взглянул на спящего в хмельном беспамятстве охотника. Из раскрытого темно-фиолетового рта доносился громогласный храп, изредка прерывавшийся влажным причмокиванием и вялым бормотанием. Гром еще не знал о случившемся. Он даже толком не понял, почему мы ночью бросились запрягать триголлу, седлать коней, зачем так спешно сменили гостеприимный Икрандил на захолустный Старый Вельнброк. Быть может, охотник вовсе не заметил переезда, решив, что тряска грунтовой дороги была очередным приступом тошноты.

Возле его подушки лежал начиненный травами игрушечный минутан.

Грому в последние дни пришлось туго. Он вновь столкнулся с магульдинцами. Грозившая нам смерть от яда и необходимость закрыть комнату Нитоса временно отвлекли его от печальных воспоминаний, но едва мы добрались до Икрандила, Гром замкнулся, утратил обычную веселость – хмуро жевал клют и пил хмель в тавернах.

Не хотелось и представлять, как бы он повел себя, случись ему там, в Авендилле, впервые за долгие годы убить человека. К счастью, сражение с красным легионом оказалось не самым трудным. Нам с Тенуином и Громбакхом досталось меньше всего. Но даже толком не обагрив руки кровью, охотник чувствовал себя до того паршиво, что уже на второй день ввязался в несколько хмельных драк. Вернувшись после очередной стычки с погнутым лайтанным кольцом носовой бурки, охотник попросил следопыта на время спрятать его топор.

К концу первой недели драки сменились обжорством. Гром кочевал из одной таверны в другую, бросал вызов лучшим едокам. Каждый вечер я наблюдал за тем, как он уминает жареную крольчатину, дарский хлеб с отрубями, анисовые лойки, фаршированные нутом яйца и многое другое, что вполне могло насытить сразу трех или четырех человек. Одержав очередную победу, Гром под радостный гул таверны заливал съеденное бесплатным, полагавшимся победителю хмелем, затем вываливался наружу, опустошал на улице желудок и, пошатываясь, наугад шел по темным улочкам, должно быть, полагая, что идет прямиком на постоялый двор. Когда он падал без чувств, мы с Тенуином затаскивали его в пролетку и везли в комнату отсыпаться.

Выныривая из хмельного марева, Гром со страхом в глазах просил не подпускать к нему Харата, начинал выпытывать у меня, говорил ли в бреду и слышал ли мальчик его слова. Боялся, что тот узнает правду об устроенной охотником резне – той самой, в которой погибли настоящие родители Харата.

Миалинте поведение охотника не нравилось. Она знала историю Грома, но осуждала подобные загулы. Думаю, в иной ситуации она бы признала, что сражаться за столом едоков лучше, чем размахивать топором, но с тех пор, как я отказался от поездки в Оридор, искала любой повод придраться к охотнику. А поводов с каждым днем становилось больше.

Слабость от противоядия прошла лишь к третьему дню. Тогда уже не вызывало сомнений, что я был прав в своих расчетах, но Эрза, вместе с нами прибывшая в Икрандил, просила не торопиться с выводами. Договорились, что наш отряд не разойдется еще по меньшей мере десять дней – на случай, если вновь проявится влияние яда и нужно будет выпить оставшиеся у меня травы. Миалинта была против. Настаивала на том, что Эрза должна в первую очередь вернуть нам наши вещи вместе с гартоллой. Эрза отвечала, что отправлять бегунка опасно, так как она не знает обстановку в Целинделе после гибели Горсинга и большей части его людей, а сама отлучаться не хочет из-за яда.

В этом споре я поддержал Эрзу. Сказал, что десять дней мы как-нибудь потерпим. Миа промолчала. Но когда я заявил ей, что отказываюсь от поездки в Оридор, ее гнев вырвался наружу. Досталось всем. Прежде всего Громбакху, мальчишке Теору и Эрзе.

Все, что я за последний месяц узнал о книжниках, лишь подтвердило слова охотника. Как бы мне ни хотелось получить доступ к Мактдобурскому архиву, рисковать и вот так с ходу заявляться в Оридор, показывать книжникам свою изменившуюся руку и браслет я не собирался. Догадывался, что все кончится опытами, подобными тем, что устраивал Нитос. В конце концов, я не стремился узнать назначение браслета, не мечтал овладеть его силами и даже не интересовался, действительно ли он – лигур, а если так, то каким образом попал к моим прадедам и почему проявил свое влияние вдали от Земель Эрхегорда. Я хотел одного. Раз и навсегда от него избавиться. Начать новую свободную жизнь. Без видений, без серебристых струн, без ночных кошмаров, без постоянных преследователей… Так что я прислушался к советам Громбакха и решил первым делом заглянуть к его знакомым в Матриандире, а Оридор и всех книжников оставить запасным вариантом – крайней мерой, на случай, если никто другой мне не поможет.

Миалинта злилась и в злости даже забывала об изуродованной руке. Рана затянулась темным ребристым струпом и почти не беспокоила, однако ее вид, конечно, не мог не тревожить Мию. Когда Тенуин сбил успевшую окаменеть розовую глину, Миа с ужасом увидела, как облупилась и потемнела кожа от локтя и ниже. Впрочем, ей удалось добиться главного – признаков заражения или воспаления не наблюдалось.

Следопыт, осмотрев струп, сказал, что теперь нужно каждый вечер натирать его мазью из семян корции:

– Через месяц сможешь прикрыть. А пока по возможности давай дышать воздухом.

Миалинта слушала Тенуина стиснув зубы. В ее темно-синих глазах угадывалась только решимость. В тот же день, когда следопыт сбил потемневшую васту, Миа начала тренировать левую руку.

– Отец предупреждал, что учиться надо двумя руками. Я его не послушала.

Миалинта усердно размахивала конрой, и первое время в этих неловких движения угадывалось больше отчаяния, чем настойчивости. Однако в дальнейшем она успокоилась и даже попросила Тенуина помочь ей с занятиями.

Все это не мешало Миалинте при любой возможности напоминать мне о моей же глупости. Она каждый вечер, будто невзначай, говорила, что я поступаю безрассудно, что нельзя доверяться случайным знакомым охотника, что ее положение дочери Тирхствина поможет в Оридоре выйти на доверенных книжников. И после каждого слова указывала на объедавшегося или уже лежавшего в беспамятстве Грома, словно показывая безответственность человека, советам которого я надумал следовать.

Вновь посмотрев на охотника, я вздохнул. Единственное окно в комнате было задраено, а хмельные пары́ лишь утяжеляли и без того густую духоту. Я подумывал выйти на улицу, прогуляться, но поленился надевать защитную маску. Оставалось дождаться Тенуина – при всем желании я бы не смог уснуть до его возвращения. Слишком много путаных мыслей и чувств роилось в моей голове.

– Миа, – прошептал я, вспоминая события вчерашнего дня. – Как же так…

Приютивший нас Старый Вельнброк был крохотным рабочим городком, построенным в излучине реки Чонги, к югу от Икрандила. Не самое приятное место. По всему городу стояли бутовые здания котельных – там в огромных чугунных котлах варили кору дерева магтии. Вываренную кору обжигали, перетирали в порошок, после чего прессовали. Так получался брок – топливо, во многом заменявшее уголь.

По словам трактирщика, в последние месяцы заказы на брок выросли в несколько раз. Через два года ожидалось окончание низкого планетарного цикла, за которым неизменно следовало Затмение – пора беспробудного мрака и буйства всякой жизни, предпочитавшей ночные перемещения и ночную охоту. На протяжении целого года солнце будет показываться на краткие минуты куцего восхода, а порой и вовсе долгими неделями оставаться в уютной чаше горизонта.

Солнечные дни резко сокращались за полгода до Затмения, так что подготовка к нему всегда начиналась заранее. Старый Вельнброк постепенно разрастался, привлекая новых рабочих. Возводились дополнительные котельные времянки, из-под дерна выкапывались старые сливни и отхожие стоки, открывались все искусственные протоки, питавшие город речной водой. Внаем шли даже покосившиеся сараи, а ближайшие села увеличивали поставки продовольствия. К следующему лету ожидалось перенаселение городка, сражение за любой свободный клочок земли, а также требование расширить вырубку Магтийного леса.

Едва солнце вернется к привычному ходу, Старый Вельнброк вновь затихнет, опустеет до половины, чтобы лишь сорок лет спустя воспрянуть к полноте рабочих сил, но не погасит свои котельные даже в конце высокого цикла, когда начнется полугодовое Солнцестояние, – спрос на брок за последние три века еще ни разу не иссякал. Более того, как заверил все тот же трактирщик, спрос лишь растет – наместник Оридора так и вовсе заказал весной столько брока, будто книжники ожидали преждевременного и исключительно затяжного Затмения.

– Смешно получилось, – улыбался трактирщик, – остальные, как узнали, тоже давай заказывать по десятку подвод. На всякий случай. Оно ведь мало ли что там книжники знают, чего до нас еще не дошло. Если им вдруг столько броку надо, так и всем надо. Так что у нас время-то вроде не пришло, а все котельные пашут.

– Оно и видно…

– Да и эти слухи… В Оридоре вот комендантский час ввели и пускать толком не пускают никого. Творится там что-то, это точно. Ну да с этими книжниками всегда что-нибудь творится. А вот поговаривают, на Западе еще один поселок выродился. Что там, пойди разбери… Может, и нет ничего. Поветрие или там что еще, а теперь все чуть что, сразу про вырождение говорят…

Холмистые берега возле Старого Вельнброка давно стали гольцами, из растительности на них сохранились лишь аргенская колючка да терновые кусты с черными пахучими плодами. Даже падальщики держались в стороне от города и его окрестностей, их отпугивали испарения из котельных. Вдыхая их, человек мог со временем заболеть кровницей: кровь начинала сочиться изо рта, из ушей, глаз, затем кожа, растрескавшись, покрывалась сукровицей и гноем. Смерть от такой болезни бывала мучительной. Так что на подъезде к Вельнброку все покупали хлопковые маски, пропитанные соком цейтуса, чабреца и благородного кортуса, который здесь чаще называли синеглазкой. Тем, кто находился в городе не больше полугода, подобной защиты было достаточно, а постоянным жителям Вельнброка, вынужденным десятилетиями вдыхать сладковатые испарения варящейся коры, приходилось добавлять в маску влажную кашицу из стеблей ядовитого осцилуса.

К осцилусу здесь приучали с детства; с трех лет подмешивали в еду слабые настойки, а к пяти вовсе заставляли жевать горькие листья этого коричневатого, пятнистого растения. Тело постепенно привыкало перерабатывать яд, и единственным побочным следствием оставался острый неприятный запах пота и нестерпимо смрадное дыхание.

В «Своеобычии древнейших поселений» братьев Эртаниола и Маленгрина про Старый Вельнброк, помимо общих слов о традиционной заготовке брока, указывалось лишь, что в годы Темной Эпохи в Восточных Землях прославились местные крысятницы. Они нанимались для паскудной работы в белых матрасницах или просто шли служанками в трактиры. Заприметив посетителя побогаче, подговаривали того уединиться, а прежде чем поцеловать, жевали стебель осцилуса и листок ароматной нукрии, скрывавшей неприятный запах.

«У непривычного к осцилусу человека рвота от такого поцелуя случалась неотвратимо и обильно. Завалившись на пол в страшных корчах, выпрастывая свои желудки, жертвы и не замечали, как обаявшая их женщина обворовывала карманы, а то и сундуки до последнего медяка, не забыв при этом ни единой мало-мальски ценной вещицы. Такой поцелуй прославил не самой доброй славой жителей Старого Вельнброка, а в наши дни остался в присказках „крысиным поцелуем“, означающим явление поначалу приятное, а в конце неизменно губительное».

Трактиров в городе встречалось немного, но и те были строго поделены на два типа: для местных жителей и для приезжих. Всякий раз приходилось внимательно изучать табличку на входе – под названием трактира первого типа по давнему распоряжению Городского совета обязательно рисовали крысу, что косвенно давало отсылку к «крысиному поцелую», а на деле указывало, что в таком заведении в еду добавляют сок осцилуса.

Мы с Теном и Громом остановились в подворье «Чонга», построенном над одноименным трактиром второго типа. Нас ждали не самые опрятные, но пристойные комнаты. По заверениям трактирщика, «Чонга» многие десятилетия оставалось наиболее популярным подворьем среди приезжих – благодаря удобному расположению на перекрестке, в некотором отдалении от котельных, а главное, благодаря тому, что все здание было туго оплетено ползучим фитником – растением, очищавшим воздух от ядовитых испарений и позволявшим внутри снимать защитную маску.

Сомневаюсь, что кто-либо захотел останавливаться в «Чонге», да и вообще в Старом Вельнброке, если б не удобное соединение здесь сразу трех большаков. Один вел на север, к Икрандилу и Кумаранскому тракту. Второй, петляя между холмов, уводил в сторону Деодрельского леса. Наконец, третий устремлялся прямиком к крепости Деод-Орт, построенной на восточной окраине Навьей Пущи – на границе Ничейных и Восточных Земель, в большинстве путеводников обозначенных как Изендол-Найское нагорье.

По заверению Тенуина, Старый Вельнброк был идеальным местом для временного укрытия. В любом случае, вчера выбирать нам не приходилось.

Устав от бесцельных блужданий по комнате, я наконец сел за умывальный столик, на котором сейчас вместо умывального таза, кувшина, полотенец и освежающих настоек располагались письменные принадлежности, купленная еще в Икрандиле пачка соловых листов и испачканная Громом карта. «Потом будешь смотреть на эти разводы и вспоминать, как мы тут сидели, здоровые, сытые, ни по одному месту не заштопанные». В этом охотник был прав. Тогда, в «Хмельнесе», я и не представлял, каким окажется наше путешествие к забытым руинам…

Написал длинный, путаный абзац о Багульдине. Остался им недоволен. Нахмурившись, попытался общими словами описать Ярмарочную площадь и ратушу, но вскоре опять отложил перо. Не мог сосредоточиться. Вновь и вновь обдумывал все, что случилось после отъезда из Авендилла.

Взглянул на левую руку. Осторожно прикоснулся к тыльной стороне кисти. Жжение еще не прошло. Нужно было опять смочить кожу настойкой цейтуса. Прошло четыре дня, как я обратился к одному из сигваров Икрандила. Сделать кистевую сигву было просто – в отличие от всех остальных, она не требовала обязательной записи в Городскую книгу и двух копий, заверенных в Городском совете, отправленных в ставку эльгинцев и коменданту Восточных Земель. Я просто рассказал сигвару, как выглядит петерник, остался доволен его наброском и подставил руку – смотрел, как медная игла неспешно вытравливает в коже узор, как вводит в него красящую пасту.

Такое решение могло показаться ребячеством, но я должен был защитить себя от собственных видений. Теперь у меня было явное отличие от того человека с металлической рукой – иная сигва на левой кисти. Не скажу, что мне стало легче, но в конце концов приятно смотреть на изображение этой шустрой птички с длинным загнутым клювом. Петерник напоминал мне о сестре.

– Тен, ты что-нибудь слышал о лигурах, показывающих будущее? – не удержавшись, спросил я в тот же день, когда сигва украсила мою кисть. – Лигурах, позволяющих заглянуть немножко вперед, увидеть один из возможных вариантов этого будущего. Знаю, звучит бредово, но… Такое вообще возможно?

Следопыт ответил не сразу. После всего, что случилось на руинах, он стал еще более задумчив, чаще искал одиночества. Порой мне казалось, что его мысли направлены исключительно на мой браслет. Понимал, что ничем хорошим это не закончится. Поэтому отчасти был рад, что наши пути в скором времени разойдутся.

– Ну так что? Можно увидеть?

– Ты видишь.

Это был не вопрос. Утверждение.

Я не спорил. Сам давно подтвердил это – в то мгновение, когда вслух предвосхитил гибель двух наемников в Дикой яме.

– Вижу.

– Как?

– Не знаю, Тен. Не могу этого объяснить. Я будто проживаю часть чужой, еще не прожитой жизни. Вижу происходящее чужими глазами. Даже слышу чужие мысли и… Это не сон. Это полноценная жизнь. Ее крохотный фрагмент. Безумие какое-то. Поначалу думал, что это из-за яда Азгалики, а потом…

– Потом увидел Тарха.

– Да.

О других видениях, о том, что случилось с Гийюдом, я не стал упоминать. И без того сказал Тенуину слишком много.

– Ты так и не ответил на мой вопрос, – напомнил я следопыту.

– Если верить суэфритам, времени, а с ним и прошлого, и будущего не существует. Ткань нашего мира – переплетение струн. Простейший причинно-следственный закон, порожденный единой первопричиной.

– Волей Акмеона.

– Да. Следствие, даже простейшее, предсказать невозможно. Его появление определяет слишком много крохотных причин, которые, в свою очередь, оказываются следствиями других причин – таких же крохотных и рассеянных. Бесконечная цепочка. Сеть жизни. Но если б кто-то смог увидеть все причины разом, почувствовать сами струны, то – да, он мог бы видеть и то, что недоступно зрению других.

– Будущее.

– Назови это так, если хочешь.

– А лигур? Ты когда-нибудь слышал о таком лигуре?

– Нет, хангол. О таком лигуре я не слышал. Если только…

– Что?!

– Слишком многое неизвестно. Ойгурный род умеет хранить свои тайны. Нам же достаются легенды, слухи, догадки. Ничего более.

– И что говорят легенды?

– Говорят, что поначалу сам Эрхегорд, а затем и его брат, Бауренгорд, обладали составным лигуром, теперь давно утерянным и даже не сохранившим после себя своего истинного имени. На ноагриле, запрещенном языке, его называли Ногромор.

– Ногромор, – прошептал я, угадывая в звучании этого слова что-то на удивление знакомое.

– Сложно сказать, в чем именно проявлялось его воздействие. Одни легенды говорят о власти видеть струны, другие – об умении подчинять себе любое из живых существ, третьи – об умении черпать силу из заложенного в нас зерна. Наконец, сами суэфриты утверждают, что только Ногромор позволит Вестнику отыскать, а затем пробудить Акмеона, возвестить начало последнего цикла известного нам мира. Акмеон вспомнит о своем всевластии. Оставит наш мир. Вернется к пустоте своего одиночества.

И еще. В одном легенды сходятся. Если верить им, Ногромор был на Бауренгорде, когда тот сложил первые строки Бирюзовой книги – впервые употребил вневременную позицию ворватоильского языка. В его воспоминаниях о странствиях Акмеона прошлое, настоящее и будущее сплелись в неразделенную вечность.

– Как… как выглядел этот лигур?

– Об этом не упоминают даже легенды. По меньшей мере те, что я слышал.

– Но ты сказал, что он был составным.

– Да, так говорят.

– А если он был составным…

– …то по размерам уж точно превосходил небольшую пластину. Тебя ведь это интересует?

– Мактдобурский архив. – Я в страхе обхватил браслет. – В нем ведь и про Ногромор написано?

– Как и про остальные лигуры, изученные Эрхегордом.

Сидя за умывальным столиком «Чонги», я опять вспомнил этот разговор с Тенуином. До боли сжал челюсти.

Заставлял себя отвлечься другими мыслями. Смотрел на абзацы, посвященные Багульдину. Пытался выдавить из себя несколько новых строк. Беспокойный храп Громбакха теперь раздражал еще больше. Наконец отбросил перо. Встал.

Прошелся по комнате. Вытащил из заплечного мешка камень. Стал подбрасывать его. Несколько раз уронил. Никак не мог привыкнуть к его весу – бросал то слишком слабо, то слишком сильно. Это был один из перевертышей Аюна. Добрые четверть пуда в небольшом, шириной с медную монету, камешке. Я подобрал его недалеко от дома Нитоса – там, где погиб Вельт.

Странно, но я получал удовольствие от того, как перевертыш падает на ладонь. Слишком тяжелый для таких размеров. Хотелось вновь и вновь наслаждаться этим противоречием. В первые дни, когда мы только приехали в Икрандил, я совсем не выпускал его из рук, даже клал на ночь под подушку, а неделю назад заказал у портного кожаную перчатку – такую, чтобы в ладони был кармашек для моего камня, а косточки кулака прикрывала дугообразная стальная пластинка. С такой перчаткой удар у меня будет не хуже, чем у Громбакха. Вчера успел забрать заказ, но перчатку так и не примерил.

Вернув камень в заплечный мешок, я опять приблизился к окну. Сквозь хрусталиновое стекло выглянул на улицу.

Едва освещенные дома Старого Вельнброка. Здесь было по-своему уютно. Тихо, спокойно. В таком городке можно затаиться на долгие недели. Сидеть вот так в снятой комнатушке, спускаться в трактир, чтобы перекусить, и знать, что ты в безопасности. За стенами, укрытыми ползучим фитником. За туманом ядовитых испарений, в отдалении от тракта. Надев маску, изредка выходить на улицу для кратких прогулок по ломаным улочкам, никогда не уходить слишком далеко, всегда возвращаться назад.

Все дома в Старом Вельнброке были ходульные – стояли на толстых, укрепленных стальными стяжками двухсаженных столбах. На крыльцо вели широкие сходни, нижние ступени которых на ночь поднимались подобно мосту через крепостной ров. Испарения вываривавшейся коры привлекали аскардегиллу – тонкого белого червя, способного проскользнуть в любое неприкрытое отверстие на теле человека или животного. Чаще всего она заползала в ноздри. Селилась в основании носа и устраивала там что-то вроде кокона или гнезда, в котором откладывала яйца.

Вывести аскардегиллу было непросто. Первые месяцы она тревожила лишь вытекающей слизью отходов и головными болями. Затем, когда вылуплялся первый выводок, боли становились невыносимыми. Черви через гортань опускались в грудь. Человек умирал долгой, мучительной смертью. Вскрыв его, можно было обнаружить густые клубки червей по всему телу. Именно аскардегилла заставила жителей Старого Вельнброка строить ходульные дома, обильно поливать основания столбов настойкой хлориса, а в верхнюю ступень сходень вделывать небольшие ванночки для обработки обуви все той же настойкой, только менее насыщенной. Впрочем, несмотря на эти предосторожности, многие горожане предпочитали спать в защитной маске.

И чем больше опасностей таилось за стеной «Чонги», тем более уютной она мне представлялась.

Я отошел от окна. Посмотрел на Громбакха, пустившего фиолетовую слюну. Невольно задумался о том, какой выбор сделают охотник и следопыт. Покидая Целиндел, я подозревал, что наши пути вскоре разойдутся. Покидая Авендилл, верил, что мы вместе отправимся в Матриандир. Теперь же… Теперь все усложнилось. После того что случилось вчера, с нами не было ни Миалинты, ни Эрзы, ни Теора. Мы остались втроем.

Нужно было дождаться Тенуина, обсудить все с ним, а тем временем – сделать несколько записей в путеводник.

Я опять сел за умывальный столик. Осмотрел серебряный наконечник пера, будто подозревал увидеть на нем царапины. Ветошью протер костяной держатель, осмотрел колпачок и вырезанный на нем знак моего отца – я бы выбрал его для сигвы, если б не задумка с петерником. Наконец открыл роговую чернильницу. Подготовил перо, но так и застыл перед листами. Вспомнил, как Теор, точнее, мальчик, выведенный из комнаты Нитоса, впервые открыл глаза.

Мы с ним и Тенуином ехали в триголле. Мальчик лежал рядом со мной, привязанный к спинке лоскутами старого цанира, – мы опасались, что он свалится на пол. Громбакх сидел на кóзлах.

Эрза и Миалинта, опередив нас, скакали верхом. Несмотря на рану, Миа отказалась сидеть в триголле.

Думаю, ей было важно почувствовать себя сильной, способной ехать в седле. Учитывая незначительный, но все же вполне ощутимый жар, слабость и пульсацию в руке, я считал ее выбор глупостью, но переубеждать не стал.

Позади остались гиблый Авендилл, затаенный Ворт, мост через Маригтуй и раскиданные по берегу рабочие заимки. Мы уже час как выехали на желтую брусчатку Кумаранского тракта, когда я вспомнил о проверке, которую мне обещал следопыт. Улыбнулся тому, что в охватившей нас суете Тенуин сам позабыл о том, как на входе в ратушу дал ощупать платок, перевязанный тремя узлами.

– От первого узла до второго – четыре пальца. От второго до третьего – шесть, – самодовольно произнес я.

Тенуин промолчал. Никак не отреагировал на мои слова. Потом спросил:

– Что это?

– Узлы, что!

– Какие узлы?

Я насторожился. Не верилось, что следопыт вдруг стал таким рассеянным.

– Платок. На входе в ратушу. Ты же сам дал мне платок, чтобы я запомнил узлы…

Тенуин вздрогнул. Никогда прежде я не видел у него такой реакции. Впрочем, я не был уверен, вздрогнул ли он сам от моих слов или же вздрогнула вся триголла, наскочив на камень.

– Сказал, что хочешь быть уверен. Ну… Сказал: «Хочу знать, что ты оттуда вернешься», – последние слова я произнес неуверенно.

«Ты никогда по-настоящему не выйдешь из последней комнаты» – эхо мягкого, распевного голоса. Мурдвин.

Тенуин долго молчал. Потом медленно произнес:

– Я не давал платка. Тебе не давал. И не в тот день.

– Что… – Я растерялся. – Что значит, не мне и не в тот день?! Я хорошо помню… От первого узла до второго – четыре пальца. От второго до третьего…

Я так и не смог выговорить последних слов. Увидел, что мальчик Теор изменился. Изменение было едва приметным. Положение тела стало более естественным. Выпадавшая правая рука оказалась прижата к боку. Раскачивавшаяся голова застыла, при том что тряска в триголле не ослабла.

«Удивительно похож на себя настоящего… на себя погибшего». Такое же худое бледное лицо. Лоснящиеся черные волосы. Тонкие руки и ноги, длину которых не могло укрыть даже мешковатое вретище – у нас не было ни времени, ни возможности его переодеть.

Под смеженными веками угадывалось слабое движение глаз. Неприятное чувство.

«Салаур… Порождение лигуров. Неудивительно, что Миа отнеслась к тебе с такой заботой».

Я хотел продолжить разговор об узлах на платке, когда Теор открыл глаза. Его взор оказался направлен в мою сторону, словно он все это время внимательно разглядывал меня сквозь веки.

Я надеялся, что Теор окажется самым обычным мальчиком. Глупая надежда. Сотканный из воспоминаний себя-взрослого, созданный силой неизвестного лигура, он был обречен с первых мгновений своей жизни.

Я пытался заговорить с Теором. Обращался к нему, как к человеку слабого ума, ждал хоть какой-то реакции. Поглядывал на Тенуина в надежде, что он мне поможет, но следопыта, кажется, больше интересовал прерванный разговор, чем пробуждение салаура.

– Как ты себя чувствуешь? – вновь спросил я, старательно растягивая слова.

– Где мы? – на удивление твердым, совсем не детским голосом отозвался Теор. Бесцветные, пустые глаза, в которых, однако, угадывался определенный интерес.

Растерявшись, я помедлил с ответом. Не придумал ничего лучшего и сказал правду:

– Мы едем в Икрандил.

Трудно было сказать, услышал ли меня Теор, понял ли мои слова. Он никак на них не отреагировал. Продолжал всматриваться в мое лицо. А потом все так же твердо спросил:

– Наиукулус?

Я удивленно взглянул на следопыта. Тенуин качнул головой, показывая, что не знает такого места.

– Икрандил, – медленно повторил я. – Там… там мы отдохнем. – Подумав, добавил: – Мы едем домой. Ты пока можешь спать.

Дальше ехали молча. А мальчик все так же настойчиво смотрел на меня, будто чего-то ждал. Я чувствовал этот взгляд, даже отвернувшись к защитной сетке окна.

Как поступить с Теором, никто не знал. Гром изначально настаивал на том, чтобы первым делом отвести мальчика в один из Заложных домов Матриандира – обналичить там обходной залог, получить две трети оставшейся платы:

– Он, конечно, помолодел и все такое, но кому какая разница. Главное, что именная сигва на месте. Придираться не будут.

– У него совсем свежие сигвы. Он едва прошел Посвящение, – заметил Тенуин.

– Ну так и замечательно.

– Ты уверен, что в десять уже пускают в Заложный дом?

– Надо попробовать. Кто там будет разглядывать… Сигва – вот. Обходной залог – вот. Чего еще? Скажем, что он… В общем, придумаем, что сказать.

Следопыт не спорил.

Миалинте такая задумка явно не понравилась, но у Громбакха были все основания требовать полную оплату. И дело даже не в его желании оплатить своему «племяннику» Харату последние три года у «Приемных сестер», а в том, что он достаточно рисковал жизнью, выполнил заказ Теора – нашел мальчика и даже вывел его из Авендилла, пусть мальчик оказался не совсем тот…

– Главное, довезти его до Матриандира, – настаивал охотник. – И… хорошо, если он не будет… черными жабами плевать или на каждом шагу выворачиваться кишками наизнанку, перерождаться в зордалина и все такое…

Что делать с мальчиком после Матриандира, никто не знал. Поначалу думали найти Микку, жену Теора, и передать мальчика ей, каким бы жестоким и безумным ни казался этот поступок. Рассказать Микке, на что пошел ее муж в надежде очиститься и восстановить семью. Но после того как новый Теор впервые проявил свою странность, даже этот вариант отпал.

Мы еще не добрались до Икрандила, когда мальчик стал издавать звуки. Самые разные. Едва приоткрыв рот, изображал шипение, треск, скрип. Я подумал о его слабоумии, но затем уловил в этих звуках последовательность, а когда убедился в ней, испуганно дернул Громбакха, к тому часу пересевшего в триголлу, – Тенуин сменил его на кóзлах.

Теор предвосхищал то, что будет происходить через несколько секунд. Подражал незначительным звукам, на которые обычно никто не обращал внимания, но подражал заранее. Тихо стрекотал, как птица, и мгновениями позже, словно эхо, таким же стрекотом отзывалась пролетавшая вдали чернохвостка. Изображал хруст, и вскоре охотник начинал по одному заламывать себе пальцы. Булькал, и за лавкой, среди общей поклажи покачнувшись, булькали бурдюки с водой. Все это не могло не настораживать. Я говорил себе о совпадениях, ждал новых звуков от Теора. Всякий раз они оказывались точными.

Охотник не сразу понял, отчего я так взволновался, но тут мальчик изобразил громкий треск, а вслед за этим дернулась триголла – колесо жалобно хрустнуло, наскочив на камень. Этого было достаточно. Теперь мы с охотником вдвоем прислушивались к Теору.

– Зачем ты это делаешь? – спросил мальчик голосом Громбакха.

Охотник приоткрыл рот и замер. Теор предвосхитил его слова.

– Держите мои портки, – усмехнулся Гром.

Теор и дальше опережал звуки, с точностью воспроизводил самые сложные из них. Есть и пить отказывался. Даже не смотрел на еду, когда я предлагал ему подкрепиться.

– Я вас вижу, – прошептал он мне.

– И на том спасибо, – кивнул охотник.

После этого Теор не произнес ни слова, только изредка издавал свои странные звуки.

О том, чтобы отдать его Микке, уже никто не говорил. Ей и без того хватило тревог, связанных с Теором. Навязать ей десятилетнего мужа-лигурита было бы жестоко.

Гром обмолвился, что где-то в Западных Землях, по слухам, построили целое село, в котором черноиты, салауры, да и все люди со странностями, находили постоянное убежище, но ни сам охотник, ни Миа, ни следопыт не знали точно, где искать это село и на каких условиях там все живут. К тому же было непонятно, кто повезет Теора в Западные Земли, даже если такое убежище действительно существует.

У Эрзы совета никто не спрашивал, все хорошо помнили лагерь на Старой дороге и то, как она рассказывала о торговле лигуритами. Эрза и сама почти не вмешивалась в наши разговоры. Молча слушала, если оказывалась рядом, терпеливо сносила насмешки охотника и повторяла, что покинет нас, как только убедится, что противоядие полностью ее исцелило.

Мы догадывались, что от Теора будут проблемы. И в первый же день, когда мы, добравшись до Икрандила, зашли в таверну перекусить, мальчик привлек к себе внимание.

Все началось с того, что он, ненадолго оставшись один, предвосхитил звон разбившейся миски с супом. Эрза и Мия к тому времени уже отдыхали в комнате, а мы с Теном отошли успокоить захмелевшего и готовившегося к драке Грома. Теор дважды предвосхитил слова удивленных посетителей. Этого было достаточно. Вокруг все стали нарочно бить ложкой по столешнице, пускать ветры, кричать, топать. Бурно радовались, если Теор успевал заранее повторить хоть один из этих звуков. К столу стягивались любопытные. Странный мальчик привлекал их куда больше, чем размахивавший руками охотник. Посетители пытались заговорить с Теором. Кто-то просил его предсказать будущее. Другие требовали выгнать мальчика из трактира, называли его «поганой чернявкой», «мерзостью». Если б мы с Тенуином не вмешались, кто-нибудь наверняка позвал бы стражу.

В последующие дни мы не выпускали мальчика из комнаты подворья. Переодели его в новый костюм – нарочно подобрали похожий на тот, что носил настоящий Теор. Обрадовались, увидев, что мальчик ест, пусть и без желания, по чуть-чуть, но все же не морит себя голодом, как это делала Шанни. Настороженность вызывало лишь то, что даже во сне он безостановочно двигал глазами под опущенными веками – это так пугало Громбакха, что он отказывался спать на соседней койке и настаивал, чтобы мальчику завязали глаза.

К концу второй недели Тенуин заявил, что пришла пора уезжать из Икрандила. Травы, вынесенные из комнаты Нитоса, подействовали, иначе мы бы давно почувствовали проявление яда. Слабости из нас, если не считать загульного охотника и раненой Мии, никто не испытывал. К тому же Тен опасался, что странности Теора будут лишь усугубляться и сделают их задумку с обходным залогом невыполнимой.

Отъезд назначили на утро. За ужином в последний раз обсудили детали предстоящего пути. Миалинта еще раз попыталась переубедить меня, но я твердо отказался от поездки в Оридор. Они с Эрзой первыми вышли из-за стола. Ярко-синие радужки. Суровое, сосредоточенное лицо. Тогда я видел Миалинту в последний раз.

Через два часа мы с Теном и Громом вернулись в подворье. Охотника пришлось буквально заносить на второй этаж. Сделать это было непросто. Его тяжелая брыкающаяся туша норовила сбросить нас с лестницы.

Приблизившись к нашей комнате, Тенуин мгновенно обнажил выносной нож правого наруча. Дверь была приоткрыта.

Оставили охотника в коридоре. Зашли внутрь.

Теора в комнате не было. Все вещи – на местах. Никаких следов борьбы. Замóк не тронут.

Я предложил расспросить хозяина подворья, узнать, кто еще мог воспользоваться ключом, но Тенуин заторопился вперед по коридору. Комната Эрзы и Миалинты тоже была приоткрыта. Почувствовав неладное, я медленно, стараясь не шуметь, вытащил меч, кивнул следопыту.

Тенуин бесшумно подошел к двери. Затаился. Прислушался.

– Теплая вода и полотенца. Как вы просили, – сказал он голосом местной служанки.

Следопыт нечасто пользовался умением на удивление точно воспроизводить чужие голоса, и всякий раз меня это одновременно пугало и веселило. Впрочем, сейчас было явно не до веселья.

Тенуин осторожно постучал в дверь, как это могла бы сделать служанка, а потом резко толкнул ее и запрыгнул внутрь.

Я рванул за ним и замер на пороге.

Кровь.

На полу – тело.

Эрза.

В спине, между лопаток, – рукоятка стилета.

Эрза была мертва.

Ни Миалинты, ни Теора мы не нашли.

Следопыт потом сказал, что в комнате отчетливо пахло яйснесом – усыпляющим растением, свежим соком которого можно пропитать ткань, прежде чем зажать человеку рот. Достаточно один раз вдохнуть, чтобы утратить контроль над телом. Еще несколько вдохов, и ты погружаешься в тяжелый сон.

Мы так и не решились допросить хозяина подворья. Едва ли он сказал бы что-то стоящее. К тому же мы были уверены, что он сразу вызовет стражников, а отчитываться перед людьми местного коменданта нам не хотелось.

Тенуин осмотрел тело Эрзы, стилет в ее спине. Осмотрел обе комнаты, после чего сказал мне выносить вещи – срочно грузить их в триголлу, готовиться к немедленному отъезду.

Следующий день мы встретили в Старом Вельнброке.

Я отложил перо, так и не сделав ни одной записи. Встал из-за столика. Опять прошелся по душной комнате. Посмотрел на храпящего Грома. Он еще ничего не знал…

Подойдя к окошку, стал с унынием перебирать скудные обрывки фактов. Теперь ничто не могло изменить моего решения. «Даже если Гром и Тен откажутся за мной последовать».

– Факты, факты… – бормотал я, ударяя кулаком по оконной раме.

Их было слишком мало.

Парунок Веты. Улетел из Авендилла и доставил красным послание от Гийюда. Мы не знали, что было в записке, но одно было точно – Гийюд написал ее задолго до того, как мы появились в городе.

Стилет, которым убили Эрзу. На нем было клеймо. Вытравленный на лезвии символ. Опоясанная цепью Волчья башня Магуль Индра. Один из символов красного легиона. Удивляла небрежность, с какой убийца оставил меченое оружие. По словам Тенуина, магульдинцы всегда действовали осторожно, всячески скрывали следы, а тут будто нарочно сделали все, чтобы мы узнали об их присутствии.

Связь Эрзы с красными. За те две недели, что мы жили в Икрандиле, Эрза могла сообщить магульдинцам о том, что среди нас – фаит и хангол с необычным браслетом. Рассказать им, что якобы мы повинны в смерти Гийюда и его отряда. Но тогда почему они не тронули меня? Почему убили саму Эрзу вместо того, чтобы оплатить ее донос?

Странности маленького Теора. Он проявил их в таверне на глазах у посетителей. Глупо было брать его с собой. Ему хватило нескольких минут, чтобы привлечь внимание. Еще более глупым было оставлять мальчика одного в комнате. Среди посетителей вполне мог оказаться кто-то, знавший, что красные платят за лигуритов. Но тогда непонятно, почему они ждали две недели, прежде чем напасть. И почему не ограничились тем, что похитили Теора. Зачем было идти в другую комнату, убивать Эрзу и похищать Мию?

Связь красных с книжниками. После всего, что мы узнали в Авендилле, в этой связи никто из нас не сомневался. Всех лигуритов продавали в Оридор. А по словам Тенуина, от подворья, в котором мы жили, той ночью остался след от спешно отъехавшей наэтки. И этот след вел в северо-восточном направлении. Там начиналась дорога в Оридор.

Порядок в комнате. Борьбы не было. Все осталось нетронутыми. То, что Теор не оказал сопротивления, меня не удивило. Но Эрза и Миа… Не понятно, почему они с такой легкостью подпустили к себе незнакомцев. Судя по тому, что в подворье никто не знал о совершенном убийстве, не было ни криков, ни возни. Все произошло быстро и тихо.

Ярко-синие радужки Миалинты. Уходя из-за стола, она выглядела обеспокоенной. «Но нет… Это уже не факт. Только догадки». Ее мог взволновать мой окончательный отказ ехать в Оридор. И все же теперь мне казалось, что Миалинта предчувствовала беду или даже что-то знала о ней, хоть ни слова нам не сказала.

Странное поведение Миалинты в Предместье. Страх в ее светло-зеленых глазах, когда я без предупреждения зашел в комнату – успел заметить, как в умывальном тазу рассеиваются черные змейки от растворенной пиинной бумаги. Миа тогда получила сообщение, настолько тайное, что потребовалось немедленно от него избавиться. Возможно, были и другие сообщения, о которых я ничего не знал. Я не был уверен, что та растворенная записка имела отношение к вчерашним событиям в Икрандиле, но решил до времени оставить этот факт на общем полотне. Равно как и другие мелкие странности в поведении Миалинты.

Настойчивость, с которой Миа зазывала меня в Оридор. Прежде я думал, что тут дело не только в желании помочь, но и в нежелании со мной расставаться. Прикосновения в Горинделе, поцелуй в Лаэрноре… Теперь же я подозревал, что за ее настойчивостью кроется что-то еще – странность, о которой я старался не вспоминать. «Значит, это действительно вы…», «Главное понять, как браслет попал к твоему прадеду…».

Необычное поведение Шанни. Ее слова, если только Феонил, а затем и Эрза верно их передали. «Хангол не должен попасть в Оридор». Что это значило? Почему она не хотела пускать нас в Оридор и откуда знала, что мы с Миалинтой вообще собирались туда ехать?

Слишком много вопросов и ничтожно мало фактов. Но я уже не сомневался, что поеду в Оридор. Не мог вот так сделать вид, что ничего не произошло, и спокойно отправиться в Матриандир на поиски друзей Грома. Понимал, что, скорее всего, совершаю ошибку, но знал, что не изменю решения. Нужно было выяснить судьбу Теора и Миалинты. Быть может, заодно узнать что-то про Мактдобурский архив.

Впрочем, я догадывался, что попасть в Оридор будет непросто. Одно дело ехать туда с дочерью наместника Багульдина, и совсем другое – представляться вольным путешественником, заглянувшим в город из праздного любопытства. Судя по тому, что мне рассказывали об Оридоре, такое любопытство там едва ли найдет отклик.

Тенуин сейчас вернулся в Икрандил. Хотел послушать пересуды, расспросить кого-нибудь из тех, кто ночью мог увидеть спешно отъезжавшую наэтку. Но я был уверен, что ничего важного он не найдет, лишь вновь подтвердит направление, в котором увезли Теора и Мию, – в Оридор.

Вздохнув, с грустью подумал об Эрзе. Понимал, что отчасти она заслужила такую участь, однако, не задумываясь, сделал бы все, чтобы сохранить ей жизнь.

«Пусть каждому воздастся».

Я уже не возвращался за умывальный столик. Не пытался сделать новые записи в путеводник. Только смотрел в хрусталиновое окно, ждал Тенуина, в который раз перебирал скудную россыпь фактов, слушал влажный храп Громбакха и думал о том, как лучше рассказать ему и следопыту о своем решении.