Личность человека, названного Энионом Прародителем, остается загадкой для большинства историков, привыкших считаться с документами, архивными записями и дневниками очевидцев, а домыслами и легендами пренебрегающими. Им мало известны его мысли и поступки, кроме тех, что связаны с основанием Вер-Гориндора и поиском города Предшественников, но еще меньше мы знаем о его личности. Даже облик Эниона в наши дни забыт. В то время как портреты и скульптурные изображения его сына Лиадора и внука Эрхегорда в мельчайших деталях указывают их лица и стать, Энион всегда изображен в бесформенном плаще с глубоким капюшоном, а его лицо – скрытым под маской ворона. Причины такого небрежения к облику Эниона, как и отсутствие каких-либо описаний его личности в летописях, остаются неизвестными.

То, что нас атаковали наемники Орина, стало очевидно, едва мы подбежали к куполу второй телеги. На доспехах и шлемах были хорошо видны каменные цветки – оруны, которые так ненавидел Эрин.

Наемники – и простые люди, и двойники, всего чуть больше пятнадцати человек – вырезали всех, кто попадал им под руку. Не было времени разбирать, как они сюда добрались и как вообще узнали о том, куда направляются наши телеги; мы поторопились защитить своих фаитов, тех, кто еще был жив. Наемники не ожидали нашего нападения. Не знали, что кто-то прячется поблизости, и растерялись, когда из тумана вылетел арбалетный болт. Но Тенуин промазал. Сказалось сопротивление мглы. Болт угодил в деревянный борт телеги.

Следом выскочил Громбакх, плечом сбил с ног первого противника и тут же, не дожидаясь, пока тот придет в себя, обрушил ему на правое запястье всю тяжесть своего топора. Наемник дернулся, взвыл, прижал к нагруднику обрубок руки и, засучив ногами, обливаясь собственной кровью, стал перекатываться из стороны в сторону.

Мелькнул хлястник. Теор не выходил из тумана. Хорошо видел, что происходит под куполом первой телеги, сам же при этом прятался на расстоянии трех локтей – его разглядеть никто не мог. Он так и стоял за кромкой ясности и время от времени выбрасывал кнут, жаля наемников в открытые части тела или перехватывая им ноги и лишая равновесия.

Охотник с утробным ревом забрался в телегу и оказался в окружении. Несколько мечей устремились к нему, но перепуганные лошади дернулись вперед, и большая часть наемников упали. Громбакх удержал равновесие. Оскалив темно-фиолетовые зубы, принялся размахивать топором – не давал к себе приблизиться.

Выпрыгнув из тумана, я увидел, что все это время нас преследовала обыкновенная подвода, запряженная двумя лошадьми. Сейчас она пустовала. Рядом стоял вооруженный луком фаит. Двойник, судя по всему, был неопытным: никак не решался пустить стрелу в свал общего сражения, боялся поранить своих. Увидев меня, он оживился, но не успел даже натянуть тетиву – задрал голову от сильного удара. Арбалетный болт Тенуина угодил фаиту в лицо, и он упал навзничь. Стрела откатилась под копыта лошадей.

Купол был заполнен стонами, хрипом, лязгом и короткими ругательствами.

Во второй телеге были убиты все наши фаиты. От них остались только влажные одежды. Те, кто смог, убежали от нападавших к первой телеге, заняли там оборону. Их от нас отделял трехсаженный переход из мглы. Там тоже были наемники.

Я запрыгнул к Громбакху. Встал к нему спиной. Выставил меч, по нему разом лязгнули два лезвия. Руки дрогнули, но я устоял. Если б охотник не церемонился с противником, если б не боялся убить кого-нибудь одним ударом, все оказалось бы проще, но сейчас не было времени обсуждать его странности.

Охотник подсек ближнего наемника. Кулаком двинул другому в голову и, оттолкнувшись от бортика, подскочил к третьему – с ходу пнул его в грудь. Наемник-фаит вылетел из телеги в туман, но отчего-то не упал на землю, а так и завис на высоте. Удивленный этим, я едва не пропустил удар, но все же успел поднырнуть под клинок и сам ткнул нападавшего острием в подбородок. И только после этого увидел, что вылетевший с телеги фаит угодил прямиком в черный сгусток. Сгустки вернулись, как только исчез сумеречный город. Что именно случилось с двойником, я не успел разглядеть, отвлекшись на новую атаку. А в следующее мгновение ни фаита, ни сгустка за стеной тумана не было. Оба исчезли.

Наемников оставалось все меньше.

Тенуин сражался на брусчатке. Его голову скрывал капюшон с бикулярами и плотной сеткой для дыхания, рукава были закреплены под локтями, полы бурнуса стянуты веревочными петлями, а плечи арбалета раскрыты. Следопыт изгибался, плавно переступал в сторону и возвращался на место – и так, будто в танце, ранил всех, кто к нему приближался, лезвиями выносных клинков.

Возле первой телеги бой закончился. Теор, Миалинта и фаиты справились со всеми нападавшими. Я лишь мельком увидел, как дочь наместника управляется с наемниками изогнутой конрой, как пускает в ход левую руку с ножом, но и этого было достаточно, чтобы удивиться ее навыкам. Без сомнений, она уже бывала в бою, а это совсем не вязалось с ее возрастом, положением и в общем-то хрупким телосложением. Активнее всего ей помогали Швик и Шверк, вооруженные досками и при любой возможности лупившие своих противников по головам.

Последнего наемника у второй телеги Громбакх выбил за пределы купола. Остались только раненые и оглушенные. Помогать им никто не торопился. В тишине слышались лишь тяжелое дыхание охотника и затравленное шипение и стоны побежденных.

– Уходим. – Тенуин оторвал с одежды убитого наемника лоскут ткани, обтер им свои клинки и поторопился вперед, к первой телеге.

Вторую телегу решили оставить. Жалко было бросать здесь коней, но мы не могли поступить иначе.

– А что с ними? – Я в нерешительности стоял между тел и пустых доспехов.

– Они сами выбрали свой путь. Не будем им мешать. – Охотник закинул топор на плечо. – Дураки…

Когда мы продолжили путь, я какое-то время смотрел назад. Там еще держался слабый купол ясности. Он был небольшим, то и дело проваливался глубокими впадинами. Когда истек кровью или просто отчаялся последний из двойников, купол пропал. Наемников окончательно поглотила мгла.

Пересчитались. Одиннадцать фаитов исчезли: семеро – с первой телеги, четверо – со второй. Выжило девять. Кроме того, уцелели Швик и Шверк. Из простых людей никто не пострадал. Все мы были забрызганы кровью и не могли толком осмотреть себя, но серьезных ран ни у кого не было.

– Дураки… – повторил Громбакх, осматривая лезвие топора. – Куда полезли? Сидели бы в своей конуре, ругались бы с женами, пили бы хмель, играли бы в «Марш легионера», так нет… Понесли рыло под раздачу…

Охотник был явно недоволен тем, что ему пришлось участвовать в настоящем и по-своему бессмысленном сражении.

Какое-то время ехали молча.

После сражения двойники ослабли. Купол был низким, по нему чаще обычного шла рябь, появлялись складки. Однако всему виной мог быть окрепший туман. В любом случае Миалинте пришлось сойти на брусчатку и вести коней за повод. Ее сопровождали два двойника. Теор и Тенуин шли по сторонам телеги – отгоняли сгустки, которые никак не оставляли нас в покое и все норовили прорваться под купол. Мы с охотником должны были сменить их чуть позже.

Фаиты в телеге перешептывались, о чем-то тихо спорили. Я не сомневался, что они обсуждают, как им вернуться в город после такой стычки, не будут ли нас поджидать другие наемники. Вопрос был правильный и далеко не единственный.

– Мутный ты паренек, хангол. – Громбакх вытянул в моем направлении окровавленный топор. Он до сих пор его не почистил. Я невольно отпрянул. – За тобой тут поклонники разъезжают, ищут твое заветное тело, а ты молчишь.

– Так это он привел… – прошептал один из фаитов.

– Но как они вообще… – тихо отозвался другой.

– У них тоже…

– Нам уже не вернуться…

– Сидел бы в своем болоте, – продолжал Громбакх, – или откуда ты там вылез. Квакал бы со своими подружками. Нет ведь, понесло в наши края. Смотрите, вольный путешественник… Пень лохматый, вот ты кто…

– Мы бы вовремя заметили наемников, если б кто-то не помчался в туман искать свое прошлое, – не сдержался я.

– Чего?! – прогремел Громбакх с искаженным от гнева и отвращения лицом.

– Успокойтесь, – бросил Тенуин.

– Какая у вас милая, светская беседа, – хмыкнул Теор.

– А ты присоединяйся. – Громбакх принялся тереть тряпкой лезвие топора. – Заодно тебя обсудим.

– Нет, я лучше делом займусь. – Теор коротким взмахом хлястника развеял очередной сгусток.

– Мы его кашей кормим, – ворчал Громбакх, – рассказываем о своих планах, соглашаемся проводить до прокля́того Подземелья…

– Отдаем свои штаны, – подсказал Теор.

– Ну да, – усмехнулся охотник.

– Вернуть? – спросил я.

– Ну, нет! У нас тут священное правило. Если обделался в чужих штанах, они становятся твоими по праву. И по запаху. А уж ты, я видел, перепугался как следует. Не каждый день видишь столько крови.

Охотник был доволен своей шуткой. Даже торопливо смазал носовые бурки маслом, с темно-фиолетовой улыбкой затянулся поглубже и вновь принялся чистить лезвие топора.

– Зря ты не сказал, что тебя ищут. Мы бы хоть знали, чего ждать, – не успокаивался Громбакх.

– Я не думал…

– Верю! – громыхнул охотник. – Можешь написать это на родовом гербе. Тогда и вопросов к тебе будет меньше.

– Не понимаю… Откуда наемники узнали про нас? И как они проехали через ворота? – Я решил не обращать внимание на Громбакха. Он периодически прерывал меня своим ворчанием, но в его словах уже не было злости.

– Значит, привратники с ними заодно, – предположил Теор.

– Все четыре привратника и все двенадцать стражников?

– А у тебя хорошая память, – поморщился Громбакх. – С тобой надо осторожнее.

– Прошли через ворота и не побоялись, что кто-то из них донесет коменданту?

– Значит, у коменданта хорошие отношения с Орином, – предположил Теор.

– Комендант ненавидит фаитов, – заметил Шверк.

– Он ненавидит весь Багульдин, – добавил Швик.

– Он бы просто так не позволил Орину выпускать двойников наружу. Значит, у них соглашение.

– Взаимовыгодное, – согласился Теор.

– Но какое? Контрабанда?

– О чем ты?

– О сыре.

– Каком еще сыре? – не понял Громбакх.

– О горлинском сыре из наместной сыроварни, – отозвалась Миалинта. Она хорошо слышала наш разговор.

– Кто-то распространяет сыр в городе, – пояснил я. – И не только сыр. Свежие овощи, мясо. Меня горлинским сыром угощал Сольвин.

– Хозяин подворья, которое принадлежит Орину? – спросил Теор. – Он мог купить его на Тихом рынке.

– Мог. Но тогда не угощал бы со словами: «Подарок от друзей». Однако не думаю, что тут дело в одном сыре. Орин не стал бы так рисковать.

– До Алаонских пастбищ – двадцать верст. – Миалинта в два быстрых удара развеяла темно-серый сгусток. – До хранилищ сыроварни чуть меньше. Добраться через туман невозможно. Если кто-то еще использует фаитов, это многое объясняет.

– Но как Орин заставил двойников работать на себя? – удивился я.

– Мы же заставили, – хмыкнул Громбакх.

– Нас нельзя заставить, – мягко ответил Шверк.

– Только соблазнить надеждой.

– Значит, Орин так и поступил, – согласилась Миалинта. – Хотя мне это трудно представить…

– Привратники южных ворот! – вспомнил я.

– Что?

– Они видели, что мы едем под куполом. Но не спросили о нем.

– Допрашивать дочь наместника? – пожал плечами охотник.

– Они даже не удивились! Посмотрели на купол так, будто много раз его видели.

– Наверняка видели. Мало ли там беглых фаитов бродит…

– Поодиночке. Парами. Но не целой группой, не под таким куполом.

– Может, и купол видели, – согласился Теор.

– Значит, наемники Орина давно этим пользуются. Часто выезжают из города. Комендант не может об этом не знать, но почему-то, несмотря на всю ненависть к двойникам, позволяет Орину содержать целый отряд фаитов.

– И это при всех заявлениях, что туман пришел только из-за двойников, – нахмурилась Миалинта.

– О да… – печально протянул Шверк.

– Убить всех. Сразу. На месте.

– Хорошо, – буркнул Громбакх. – У нас наметилась очаровательная супружеская пара. Орин и Зельгард. Надеюсь, они будут счастливы. Нам-то что?

– Увидим, – ответила Миалинта.

Пока что к этой теме мы не возвращались. Неторопливо ехали вперед. Посменно отбивались от сгустков. Поглядывали назад в опасении увидеть очередных преследователей, но в тумане вокруг не проявлялся ни один просвет. Серая, мертвенная завеса. И крохотный мирок ясности под нашим куполом.

Лечавка Эрина по-прежнему бежала рядом. Я был уверен, что она останется на веранде своего дома – вернется в сумеречный город, но ошибся. Она смотрела на меня, виляла хвостом, лаяла. Игриво отбегала, растворяясь в тумане, будто звала куда-то. О том, чтобы последовать за ней, не могло быть и речи.

До Подземелья Искарута оставалось около двух миль.

Отдыхать в телеге, когда меня в очередной раз сменил Теор, не хотелось, поэтому я отправился к Миалинте. Со мной пошли и два фаита: девушка, которая сопровождала меня с первого появления сгустков, и женщина в дерюжной одежде. Старика фаита с тростью убили наемники.

– Ты не прав. – Дочь наместника даже не посмотрела на меня, когда я приблизился, но все же улыбнулась.

– В чем?

– Та девочка. Сестра Громбакха. Ты сказал, что ее нельзя вывести из тумана.

– Это очевидно.

– Не будь так уверен в очевидном.

– Что ты хочешь сказать?

– Сумеречное воспоминание можно вывести из мглы, но оно остается бесплотным. Пустая память, которую видит только тот, кто ее вывел.

– Но собака Эрина… Она не смогла выйти из тумана.

– Не захотела. Умное создание. Почувствовала, что лишится последнего. Сейчас она бегает по своему миру. Может общаться с другими сумеречными видениями. Покинув туман, она бы уже никогда в него не возвратилась.

«Не я первый, не я последний. Кое-кто из твоих знакомых уже проделывал такую штуку. Правда, не очень удачно».

«Отец поручил Зельгарду заботиться обо мне. После того, что я сделала. Так, пустяк. Захотела найти кое-что в тумане. Теперь это неважно».

– Ты уже выводила кого-то из мглы?

Девушка не ответила. Ее скулы напряглись. Она больше не улыбалась. Я не настаивал на своем вопросе.

– Кто тебя этому научил? – Я коснулся конры, закрепленной на спине Миалинты.

Меч покрывала перехваченная синими лентами копна черных волос. На плечи выпадало несколько переплетенных разноцветными нитями прядок. На волосах, как и на самих доспехах из синей кожи, теперь угадывались темные капли запекшейся крови.

– Отец.

– Тирхствин?

– Нет. Настоящий отец.

Видя мое замешательство, Миалинта улыбнулась.

– На самом деле Тирхствин – мой дядя. Он удочерил меня, когда отца убили. Мама умерла еще при родах…

– Твой отец…

– Он служил на Юге, в полевом гвардейском створе. Командовал даточным отрядом: простые люди, крестьяне, бедняки – все, кого удалось собрать под знамена ойгура в тех краях.

– Там шла война?

– Третье Южное восстание. Да… война. И явно не последняя. Отец стоял в запасе под Чуной, когда южане атаковали. У отряда не было шансов. Толком не обученные, вооруженные дрекольем и прочей ерундой. Почти все гвардейцы из его помощников сбежали. В том числе Зельгард.

– Зельгард?!

– Да, он служил у моего отца. Хорошо сражался. Но в последний момент посчитал, что лучше укрыться, дождаться полноценного гвардейского отряда и тогда вступить в битву. Говорил, что бессмысленно жертвовать собой ради каких-то крестьян. Отец остался. Организовал отступление. Помог людям добраться до леса и там укрыться. А сам погиб.

– Прости, я не хотел…

– Прошло двенадцать лет… Я еще полгода оставалась в Чуне. Переезды были закрыты. После Артендольского договора вернулась в родной Сортондил. Хотела в память об отце пойти в гвардейское училище, но Тирхствин не разрешил. Зельгарда не признали изменником. Многие считали, что он был по-своему прав. Но все же в наказание приказали сопроводить меня в Багульдин. Так мы здесь и оказались. Зельгарду запретили возвращаться. Назначили помощником старого коменданта. Когда тот умер, Зельгард занял его место. А я… Я стала дочерью наместника.

– Своих детей у него не было?

– Был сын… Лианил.

– Был?

Миалинта ответила не сразу. Отогнала черный сгусток, посмотрела на идущих рядом фаитов. Те неотрывно смотрели на брусчатку, но, конечно, с интересом слушали наш разговор. Сзади доносились бодрые вскрики Громбакха – он сменил топор на доску и с восторгом перебегал вдоль стенки купола в поисках очередного сгустка. Сопровождавшие его двойники едва поспевали за ним. Теор посмеивался над охотником.

– Лианил стал черноитом, – наконец сказала Миалинта.

– Кто такие черноиты?

– Ты не знаешь? – Девушка с интересом посмотрела на меня, будто это было первым, что я вообще должен был узнать, приехав в Земли Эрхегорда.

– Иначе не спрашивал бы.

– Любопытно… Ты уже слышал, что Эрхегорд вскрыл Таильскую пещеру, где нашел пустые гробницы Предшественников и лигуры?

– Слышал. Мне рассказали. Лигуры помогли людям укрепиться в Зиалантире, но их влияние изменилось и стало приносить беды. Раньше они укрощали местную природу, а теперь направляют ее против своих обладателей. И ты, конечно, думаешь, что Хубистан пришел как раз из-за такого испорченного лигура. Возможно, из-за проснувшейся пустышки.

Я был уверен, что Миалинта оценит мою осведомленность, но она только прошептала:

– Зиалантир… Я давно не слышала этого названия. Значит, это действительно ты…

– О чем ты? – спросил я и вздрогнул.

Та же интонация, та же задумчивость в голосе. Мы уже вели этот диалог. Жутко было бы повторять его вновь.

– Таильскую пещеру запечатали. Но еще раньше из гробниц успели многое вынести. Гораздо больше, чем мы думаем. Наследие Предшественников… двухсаженных гигантов, которые отчего-то покинули наши Земли, оставив после себя лишь руины.

Лигуры быстро показали свою особенность. Они влияли на человека, изменяли его. Воздействовали на окружающие предметы. Никто не понимал, как и зачем их создали. Лигуры… Они позволили укрепить власть Эрхегорда, а это было главным. Мы были похожи на обезьян, которые попали в лавку травника и, пробуя одну настойку за другой, постепенно узнавали их свойства. Ну, или в оружейную лавку. Сам думай, какое сравнение тут будет удачным.

Взяв Кольцо Гаэсэра, человек излечивается от болезней: стихает воспаление, раны быстрее затягиваются, переломы срастаются, легкие очищаются от мокротной илны. Кольцо хранится в Вер-Гориндоре, во дворце ойгура. Лигуры всегда хорошо взаимодействовали с водой, и вот Ситос из рода Мааргона, личный лекарь Вольмара, придумал делать на Кольце настойку с добавлением лечебных трав. Настойка Ситоса или просто «ситос» – самое дорогое и действенное лекарство в наших Землях. В богатых домах Вер-Гориндора им отпаивают младенцев, чтобы они росли здоровыми. Говорят, в ойгурной конюшне ситос добавляют в корм любимым лошадям Боагрина.

Сфера Вертондила успокаивает даже самых агрессивных хищников. Увидев ее в твоих руках, они становятся покладистыми, ласковыми, будто принимают тебя за мать или вожака. Если долго не показывать им Сферу, злость возвращается и становится неудержимой – звери начинают кидаться на любого, кто к ним приблизится. Воют, плачут, скребутся, носятся. Успокаиваются через несколько часов. В свое время только благодаря Сфере удалось закрепиться на западе от Березовой пади. Ее вывесили над болотным островом – даргаоны приползали на запах человеческой плоти, но останавливались за целую версту до нового поселка – современного Ханаита. Завороженно смотрели на Сферу, истекали ядовитой слюной, грызлись друг с другом за места, откуда открывался лучший вид. Могли в оцепенении пролежать несколько суток, пока голод не уводил их назад, в гущу болотных жиж, или пока не падали, убитые поселенцами.

И таких известных сильных лигуров немало. Цепь Аэликуса, Порошок Ластуса, Пластины света…

– Чаша вожделения, – прошептал фаит, сопровождавший Миалинту.

Дочь наместника развеселилась. С особенным задором посмотрела на меня. Она едва сдерживала смех – кончик ее прямого носа чуть приподнимался, светлые губы дрожали.

– Да, – наконец произнесла Миалинта. – И Чаша, если она в самом деле существует.

– Существует, – уверенно ответил фаит. Это был мужчина лет тридцати, с крепкими, жилистыми руками. Судя по всему, рабочий. – О ней столько рассказывают, значит, существует.

– Вот, значит, почему ты появился. – Миалинта не сдержала смех. – Отправился за Чашей вожделения?

– Ну… – Фаит смутился. Беспокойно провел рукой по золотым волосам. – Я вообще-то к отцу. Мы давно поругались, а тут… А теперь, пишут, он совсем слег. Ну, старый. Хочу вот попрощаться. Он ведь сам виноват, что все так… Не надо было… Но если уж совсем отходит, надо хоть поговорить напоследок.

– Прости… – Миалинта больше не улыбалась.

– А что будет после этого? – поинтересовался я.

– То есть как? – не понял фаит.

– Ты появился, чтобы проститься с отцом. Приедешь, простишься. Получается, все, ради чего ты появился, будет сделано. А дальше что?

– Не знаю. – Фаит пожал плечами. – Может, там приживусь… Я уже говорил… ну, с двойниками… Говорят, что я вроде как уже другой человек, и… Там будет видно.

Я не стал больше тревожить его расспросами. Отмахнулся мечом от очередного сгустка и попросил Миалинту продолжить начатый рассказ.

Мы неспешно шли по дороге. Все постоянно оглядывали стенки купола в поисках сгустков, которые теперь никого не пугали, а только досаждали, как редкие комары в безветренный вечер. Иногда я смотрел себе под ноги, и в такие мгновения казалось, что нас окружает обычный летний день. Никакой мглы, никаких фаитов. Только кладка со стыками, поросшими травой. Цокот копыт, перестук колес. Голоса людей…

– Лигуры и раньше вели себя странно, порой непредсказуемо, – вновь заговорила Миалинта. – И не всегда помогали людям. Лигуры, о которых я говорила, дают человеку временные способности. Кольцо лечит тебя, пока ты его держишь. Только вода может отчасти удержать это воздействие. Сфера защищает от хищников, пока она в твоих руках или пока сам хищник ее видит. Но иногда лигуры полностью изменяют своего хозяина: его тело, его дух… Да и не обязательно хозяина. Бывало так, что человек лишь прикоснулся к лигуру или прошел рядом, и уже стал черноитом. И то, в чем он изменился, не всегда напрямую зависит от свойств самого лигура.

– Не понимаю… – Я качнул головой.

– Сейчас поймешь.

– Я-то думал! – неожиданно проговорил Громбакх. Оказывается, он нагнал нас и слышал весь разговор. – Думал, у вас тут сизая воркотня – в таких-то штанах не только дочь наместника посмотрит. А у вас урок истории!

– Дались тебе эти штаны!

– Ну, дались они все-таки тебе, хангол. Как видишь, люди у нас щедрые.

– Только за свою щедрость дорого берут.

– Вот как! – Охотник рассмеялся. – А ты не такой сопливый, как там, в «Нагорном плесе», когда еще никого не знал и вымаливал себе проводника. Мне это по нутру. Ладно-ладно, не буду мешать.

Миалинта даже не улыбнулась. Громбакх ей, судя по всему, не нравился. В этом не было ничего странного. Словно желая подтвердить мою мысль, охотник в очередной раз густо сплюнул темно-фиолетовой слюной клюта.

– Раньше черноитов называли артаками. По имени первого из них – Артака из рода Клиата. Соратник Эрхегорда, а закончил плохо. Как, впрочем, и все его соратники. После Кумаранских гробниц Артак весь зарос волосами. И лицо, и живот, и ноги. Это была настоящая пакля – из таких и парика не сделаешь.

– Если только на лысеющего барана, – вставил охотник.

– И что в этом… ужасного? – спросил я.

– Его нельзя было стричь.

– Почему?

– Волосы были с кровью. Словно и не волосы, а вены, выросшие наружу и покрывшиеся шерстью. Его поначалу пробовали стричь, так он кричал от боли, а потом чуть кровью не истек. Так и жил. А волосы росли. Под конец Артак даже не ходил. Для него сделали клетку – такую, чтобы к прутьям подвязывать волосы. Вот он и сидел в ней, даже толком не видел ничего вокруг. Так и умер. Обезумел. Стал вырываться, запутался в волосах и задохнулся.

– Неприятная смерть, – согласился я. – Но почему таких людей называются черноитами?

– До Темной эпохи они появлялись нечасто. Их прятали, и никто толком о них ничего не знал. Просто странные люди. У кого-то волосы растут, кто-то ослеп и видел только в темноте, причем видел не то, что его окружает, а то, что в этом помещении было много лет назад. А теперь…

– Их все больше и больше, – снова вклинился охотник. – С каждым веком, с каждым годом.

– Теперь все знают об их существовании. И люди стали бояться. Земли меняются…

– А с ними меняется наследие Предшественников, – закончил я.

– Да… Когда черноит умирает, его тело становится твердым, как стекло, и черным. Если не сжечь труп, кожа совсем остекленеет и ее можно будет разбить. А под ней будут твердые черные комки тела. Вот и назвали их черноитами.

– Черныши, чернявки, гнилушки, – добавил Громбакх. – Кто-то называет их мерзостью.

– Так вот откуда Зельгард взял это слово, – удивился я. – Думает, что двойники – тоже черноиты?

– Не знаю. – Миалинта пожала плечами. – И внешние проявления – не самое страшное. С черноитами делается что-то странное. Они забываются, теряют себя.

– Это как?

– Трудно объяснить. Становятся отрешенными, блаженными. Могут забыть, что им сказали минуту назад, но при этом вспомнить, как мать баюкала их в младенчестве, что говорила повитуха, когда принимала роды. Иногда помнят то, что и вовсе не могли знать… Любопытно все это. Они будто теряют часть себя, а взамен берут часть кого-то еще, кто давно умер, или того, кого и не было никогда.

Черноиты иначе чувствуют природу. И она отвечает им взаимностью. Некоторые артаки буквально врастают в дерево. У кого-то открываются язвы, из которых вытягиваются настоящие корни. Кто-то забывает человеческий язык и сближается с животными; хищники не просто принимают артаков, они начинают их защищать.

Черноиты уже не люди. На них – печать Предшественников. Они лишь напоминают нам, как мало мы знаем о влиянии лигуров. Сколько бы опытов ни ставили раньше в Мактдобуре и теперь в Оридоре, книжники ни на шаг не приблизились к разгадке кумаранских тайн. Как и зачем были созданы лигуры? Почему при всей силе, что они дают, Предшественники покинули наши Земли? Почему бросили свои города?

Любопытно, что иногда лигур наделяет человека силой, делает его черноитом, а сам угасает. Почему так происходит, никто не знает. Лигур наследуется из поколения в поколение, и вреда от него нет, а затем он вдруг отдает все свойства случайному человеку, который, быть может, и подержал-то его несколько секунд или вовсе постоял рядом…

Никто от этого не защищен. Даже один из наместников Багульдина еще в годы Вольмара стал черноитом. С него буквально осыпалась кожа. Как песок. Открывала глубокие белые язвы. Ему повезло, это случилось с ним в глубокой старости. Да и боли он не чувствовал. Наоборот, говорил, что с каждым днем ему все легче, просторнее. Когда кожа совсем осыпалась, он так и лежал – весь голый, будто ошкуренный, в язвах, коростах. И улыбался.

– Сын Тирхствина тоже…

– Да. Он стал черноитом. Не знаю, какой лигур повлиял на него. Тирхствин об этом никогда не говорил. Я тогда только первый год жила в Багульдине.

– И что с ним…

– Смотрите! – вскрикнула сопровождавшая меня девушка-двойник.

Я не сразу понял, что именно привлекло ее внимание. Все это время мы с Миалинтой смотрели в туман, карауля сгустки, и не заметили, как изменилась брусчатка под нашими ногами.

Мы остановили лошадей.

– Чего там? – возмутился Громбакх.

Дочь наместника настороженно склонилась. Протянула руку.

– Не надо, – предостерег появившийся рядом Тенуин.

Следопыт теперь вместе с нами рассматривал брусчатку. Ее покрывал тонкий слой черного стекла. Оглядевшись и пройдясь вместе с фаитами, я увидел, что он покрывает и землю за обочиной.

– Что это? – спросил подошедший Теор.

Ему никто не ответил.

Весь наш отряд, состоявший из пяти человек и одиннадцати фаитов, собрался у лошадей. Каждый хотел сам рассмотреть стекло. Громбакх, несмотря на возражение Тенуина, успел потыкать брусчатку доской, затем бросил на нее камень. Глухой удар – и камень откатился в сторону.

– А если так?

Охотник достал топор. Взмахнув им одной рукой, подхватил второй и обрушил обухом на стекло.

Стекло глухо бухнуло в ответ. Топор отпружинил. Громбакх едва увернулся: топорище вырвалось из рук, и лезвие мелькнуло перед ним. Топор, перекрутившись, полетел назад и упал в двух шагах от перепуганного фаита.

– Мудрое решение, – прошептал Теор. – Увидел непонятное – руби.

Охотник что-то прохрипел в ответ, сплюнул и поднял топор. При этом потрепал фаита по плечу, чем, однако, напугал того еще больше.

На стекле от удара не осталось ни единой царапины.

– Какая была бы нелепая смерть, – продолжал Теор, – после стольких битв пасть от рук лежачего стекла.

На этот раз Громбакх промолчал.

– До Подземелья далеко? – спросил Тенуин.

– Нет, – ответил Шверк.

– Уже совсем близко, – поддакнул Швик.

Следопыт посмотрел на Миалинту. Дочь наместника кивнула:

– Скоро будет указатель. Развилка. Налево – к Алаонским пастбищам. Направо – к селу Реилнаг. Прямо – Подземелье Искарута.

– Я так понимаю, раньше тут стекла не было? – спросил Теор.

– Не было! – отозвался Шверк.

– Ничего подобного не было!

– Если это вообще стекло, – заметил один из фаитов.

– Думаю, нам лучше вернуться. – Теор шагнул в сторону телеги, но задержался – купол покрывал только лошадь и собравшихся поблизости людей.

– Что, трухня поджалась? – хохотнул Громбакх. – Держи портки, сейчас опилки посыпятся.

– Искать обход – опасно, – невозмутимо ответил Теор. – Идти по черноте – опасно. Мы еще не встали на это стекло, а оно уже попыталось коварно убить одного из нас. Мне бы не хотелось вас потерять. Быть может, мой любезный друг забыл, что я нанял…

– Оботрись своей любезностью! – Громбакх с раздражением качнул топором.

И тут Миалинта сделала первый шаг.

– Подожди! – крикнул я, но было поздно.

Все замолчали.

Еще два шага. Дочь наместника приблизилась к стенке купола:

– Идем пешком. Держимся вместе. Лошадей ведем в поводу. Мы уже близко.

Все переглянулись. Никто не торопился последовать за девушкой. Громбакх и Теор посмотрели на Тенуина, но следопыт молчал.

– Ну же! – В нетерпении Миалинта сдавила кулаки.

– Идем, – кивнул я.

– Командует, как на кухне, – проворчал охотник.

Все неспешно пошли за дочерью наместника.

Она шла первой. Спорить за ее место никто не собирался.

Сгустки пропали, но туман остался неизменным. По-прежнему просматривался на два локтя, а потом креп непроницаемой стеной. В этот зазор, как и прежде, заглядывала лечавка. Чернота под лапами, кажется, не беспокоила ее. Однако пес был уже не таким шумным и подвижным. Сосредоточенно, в ожидании чего-то, бежал недалеко от меня.

Черное стекло тонким слоем облегало брусчатку, все углубления и выщерблены в дороге. Точно так оно покрывало и землю с ее травой и цветами – они торчали острыми стеклянными фигурками. Идти за обочиной я бы здесь не решился.

– Любопытно… – протянула Миалинта.

– Что? – Я шел рядом с ней.

– Тропинки. Здесь их никогда не было.

От дороги в самом деле отходили гладкие, словно зеркало или натянутое полотно, тропки черного стекла. Ни единой морщинки, ни одного углубления.

– Что там? – спросил я.

– Посмотрим. – Миалинта пожала плечами.

Фаиты, сопровождавшие нас, вздохнули. Поняли, что им, в отличие от других, придется рисковать.

– Можно просто идти вперед, – вмешался Тенуин.

– Наш следопыт прав, – согласился Теор. – Ни к чему все эти прогулки.

– Я должна, – прошептала Миалинта и, ничего не поясняя, смело зашагала по одной из тропок. – Я ненадолго. Ждите здесь.

– Не надо. – Девушка-фаит, стоявшая за моей спиной, была явно напугана происходящим.

– Прости. – Я пожал плечами. – Ты можешь подождать тут.

– Нет, я с вами…

Мы с дочерью наместника в сопровождении четырех двойников заторопились по гладкой тропинке. Ослабевший купол остался позади.

– Чего ты ищешь? – спросил я.

– Ничего. Просто хочу понять.

– Что?

Миалинта не ответила.

Стекло под ногами было гладким, но не скользким. Наоборот, чем дальше мы отходили от дороги, тем более липкой становилась его поверхность. Каждый новый шаг был труднее предыдущего.

– Нужно возвращаться, – нахмурился я.

– Сейчас, сейчас…

– Да что же это… – устав отрывать от стекла подошвы матерчатых бегунцов, всхлипнула девушка-фаит.

– Потерпи, скоро вернемся, – неловко пробормотал я.

Хотел вновь отозвать Миалинту назад, к дороге, но она и без моих слов остановилась. Тропинка привела к небольшой черной площадке.

Сделав еще несколько шагов, мы увидели колодец, сложенный из крупных черных камней. Он стоял в самой середине круглой площадки и выглядел давно заброшенным. Над ним не было ни журавля, ни сруба, ни ворота с цепью.

Миалинта не решилась приблизиться к колодцу. Обошла его стороной. Я последовал за ней. На противоположном краю площадки начиналась новая тропа. Такая же гладкая, черная, однако узкая – по ней едва смог бы пройти один человек. По краю тропы, слева и справа, стояли невысокие столбики с округлыми набалдашниками.

– Трещотки, – прошептала Миалинта.

– Что это?

– Такие ставят в снегах, на пути к Дол-Гизиру – самому северному из наших городов. Они предупреждают о приближении «осколочного воя». Но зачем они тут?..

Подойдя к одной из трещоток, я увидел, что черный камень под ней припорошен серым, едва приметным снегом. Но, присмотревшись, понял, что на самом деле это пепел.

– Это прах, – выдохнула Миалинта.

Девушка-фаит крепче схватила меня за пояс. Прижалась к моей спине.

– Ты… хочешь идти туда? – с опаской спросил я дочь наместника.

– Нет. Эта тропа нас никуда не приведет.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. Уходим.

– Постой.

Я только сейчас заметил, что увязавшаяся за нами лечавка ведет себя как никогда беспокойно. Она долго принюхивалась к колодцу, скалилась. Потом вдруг отскочила от него, покрутилась на месте и начала беззвучно лаять. Наконец отбежала к узкой тропе, остановилась у трещотки и оглянулась на меня.

– Что там? – спросила дочь наместника.

– Собака Эрина.

– Что она делает?

– Зовет меня идти дальше.

Лечавка действительно всем своим видом показывала, что я должен следовать за ней. Бросалась по тропинке в туман и появлялась вновь. Шаркала когтями по стеклу. Подбегала ко мне и тут же срывалась назад, к трещотке.

– Идем. – Миалинта потянула меня за рукав.

Увидев, что я ухожу, собака совсем обезумела.

Кажется, готова была наброситься на меня, но всякий раз сдерживалась. И все звала за собой. Потом поникла. Успокоилась. Легла возле трещотки. Так там и осталась. Это был последний раз, когда я ее видел.

На обратном пути мы заглянули в колодец. Где-то в глубине виднелось слабое свечение. Будто заблудший огонек. Настолько слабый, что глаз то и дело его терял. Приходилось напрягаться, всматриваться в черноту, и тогда он появлялся вновь.

– Ты что-то видишь? – спросила Миалинта.

– Какой-то огонек, – неуверенно ответил я.

– Идем! – Дочь наместника поторопилась назад, к дороге, не то оживленная чем-то, не то напуганная.

Под куполом нас встретили вздохом облегчения.

Несмотря на возражения Теора и угрозы Громбакха, мы с Миалинтой позже свернули на другую тропу. Там оказалось то же самое: липкое стекло, черная площадка с колодцем и северной трещоткой, за которой начиналось узкое ответвление. Разве что лечавка в этот раз не появилась.

Вернувшись, дочь наместника пообещала, что она будет идти только вперед, тем более что мы в любой момент могли подойти к Подземелью.

Купол ясности совсем сузился. Возможно, виной этому были страх и переживания фаитов. Многие усомнились в успехе нашего перехода. Боялись, что дорога никогда не окончится – так и будет черной полосой вести в безликое пространство мглы.

Тенуин изредка бросал в туман крохотные камушки – не дальше чем на два локтя, чтобы видеть, как они упадут на брусчатку, и потом подобрать их.

– Кто-нибудь объяснит нашему другу, – прошептал мне в самое ухо Теор, – что камни должны быть плоскими и бросают их не на стекло, а по водной глади?

Шли в тесноте. Сбились поближе друг к другу, плечом к плечу. Наступив впереди идущему на пятку, коротко бормотали извинения, но продолжали идти неизменным строем.

Телега за нами давно скрылась в тумане, а теперь и лошади были видны лишь наполовину.

– Стойте. – Следопыт замер.

– Что? – прошептало сразу несколько голосов.

Тенуин бросил еще один камушек.

– Туман изменился.

Третий камушек полетел во мглу. Теперь и я заметил, что он падал чуть быстрее, чем обычно, к тому же линия полета исказилась, как это бывает в воде.

– И что теперь? – нетерпеливо спросил Теор.

Я подошел к стенке купола.

– Не советую. – Тенуин качнул головой.

Его глаза прятались в тени капюшона, но я отчего-то был уверен, что следопыт сейчас смотрит через третье веко.

Несмотря на предостережение, я протянул левую руку. Она скользнула в туман. Ничего не случилось. Пошевелил пальцами. Они реагировали с едва ощутимым запозданием. Я погрузил руку дальше во мглу и хотел шагнуть вперед, но в это мгновение мое тело пронзила страшная боль: глубокой пульсацией она пронеслась от кисти до груди, глухо отозвалась даже в ногах. Я вскрикнул. Дернул руку назад. Стиснув зубы, зашипел. Почувствовал, как сзади кто-то в испуге схватил меня за пояс. Голоса, перешептывания, вопросы. Ничего не слышу. Оглушен болью. Правой рукой обхватил левое запястье. Кисть будто ошпарили крутым кипятком. Вся кожа покрыта ожогами. Дрожь. Сквозь зубы просачивается стон. Глаза закрыла мутная дымка.

Не чувствую пальцев. Не чувствую кисти.

Первые порывы боли прошли. Пульсация ослабла. Только сердце колотится. По-прежнему дышу через стиснутые зубы. Не шевелюсь.

Быстро моргаю, чтобы согнать влажную дымку.

Наконец увидел.

Это были не ожоги. Это были морщины. И это была не моя кисть. Старая, покрытая желтыми пигментными пятнами, с грубыми, потемневшими ногтями. К тому же на ней была сигва с одним большим узором – похожим на спираль, скрученную из множества длинных и коротких полосок, в центре которой виднелись два полых круга и один полностью закрашенный.

Боль стихала, но я по-прежнему не мог пошевелить пальцами.

Подняв голову, увидел своих спутников. Большинство фаитов в страхе старались не смотреть на меня. Громбакх был непривычно серьезен и сосредоточен, словно стоял возле раненного в бою друга и оценивал его шансы на выживание. Теор не скрывал отвращения и невольно потирал собственные руки. Глаз Тенуина не было видно под низко надвинутым капюшоном, но я не сомневался, что он смотрит спокойно, без страха или сочувствия. Выносной клинок на его правом наруче был оголен. Следопыт мог в любой момент ударить по моей руке. Или по мне.

Больше всего удивил и заинтересовал ошеломленный взгляд Миалинты. Смотрела она без испуга, но с таким благоговением, будто узнала и эту кисть, и эту сигву.

– Что это? – спросил я дочь наместника.

Она тихо качнула головой, но взгляд от моей руки не отвела – безотрывно, в онемении смотрела только на нее.

– Это твоя глупость, – спокойно ответил следопыт.

Тем временем боль убывала. Я уже мог пошевелить пальцами. Вместе с тем разглаживались морщины, пропадали желтые пятна, ногти возвращали естественную форму, а сигва выцветала.

Прошло несколько минут, прежде чем кисть стала прежней. Я с облегчением ощупывал ее, проверял каждый сустав, натягивал гладкую и молодую кожу. Сжимал кулак и раскрывал ладонь. Делал самые неестественные движения, и в конце концов утомил кисть. Лишь после этого окончательно успокоился.

– Идем, – позвал следопыт.

Дальше мы шли в еще большей тесноте. Никто не хотел приближаться к стенке купола.

Громбакх подшучивал над тем, что со мной случилось. Говорил, что надо было продолжить опыты, высовывая то одну, то другую часть тела.

– Увидел бы чего интересное. А напоследок надо было голову сунуть! Глядишь, вернулся бы со свиным рылом, а? Хрю-хрю!

Охотник давился нервным смехом. Некоторые фаиты смотрели на него с осуждением, но остальные улыбались – были рады отвлечься от страха.

Миалинта шла в отрешении. Даже не пыталась идти впереди всех. О чем-то думала и на вопросы отвечала рассеянно, невпопад. Оживилась, лишь когда дорога привела к плетеной изгороди. За ней начиналось заросшее таволгой поле и виднелись остатки старой и давно разрушенной каменной стены. Запахло дымом.

– Подземелье Искарута! – радостно объявил Шверк.

– Наконец! – отозвался Швик.

Сразу за изгородью туман оборвался. Мы вышли в гигантский, поднятый до самых облаков колодец ясности. Будто оказались в основании колонны, подпирающей небо. Здесь, как и в Багульдине, закругленные стенки тумана были гладкими и только бугрились, вскипали по кромке вверху.

Впереди темнел провал – вход в Подземелье. К нему вела широкая мощеная дорога, по краям которой стояли пустовавшие сейчас деревянные лавки. Поле щетинилось узкими навершиями саманных труб. Они прерывисто выдыхали густые перья дыма. Перья сливались в разрозненные черные потоки и высокой дугой уходили в стену мглы, втягивались в нее гибкими щупальцами.

– Главное, не заглядывай в бездну. Говорят, в таких местах она манит, – с искусственной таинственностью прошептал Громбакх, когда мы остановились перед большой деревянной табличкой «Подземелье Искарута». Не зная, как еще напугать меня, он хрипло протянул: – Без… дна…

Прозвучало это глупо, но охотник, довольный своей шуткой, рассмеялся и хлопнул меня ладонью по плечу.

Я хмуро кивнул в ответ, а сам посмотрел назад – в опасении увидеть очередных преследователей. Орин мог послать за нами и другие отряды. В тумане никакого свечения не было. Оставалось идти вперед, точнее – вниз.