Для всех известных нам Земель характерна единая планетарная цикличность. Каждый цикл длится чуть менее двадцати лет (если считать по Литианскому календарю, принятому Великим торговым Кольцом). По его окончании в низкий цикл начинается Затмение, когда в течение года солнце или не появляется вовсе, или только обозначает краткий рассвет на горизонте, который тут же становится и закатом. Высокий цикл оканчивается Солнцестоянием, когда до полугода солнце вовсе не заходит, лишь опускается к горизонту и тут же начинает вновь подниматься в зенит.

Я проснулся задолго до рассвета. Не сразу понял, что происходит. Схватил меч, лежавший в изголовье, отбросил ножны и замер, полулежа на кровати. Прислушался. Темная комната дрожала. Дрожало все подворье. Спросонья мне показалось, что это очередное землетрясение – их было немало на моем пути сюда, последнее, и самое разрушительное, случилось меньше полугода назад в Западных княжествах Своаналирского плато.

Окончательно проснувшись, я понял, что источник звука – снаружи, на Ярмарочной площади. Нет, это было не землетрясение. Там кричали люди. Множество голосов, шум падающих камней, треск досок. «Что там происходит?»

Светильник, который я оставил на ночь, прогорел. Пришлось искать его на ощупь. Открывать. Заливать масло. Потом искать серные пластинки. Шум на площади не смолкал. Подобно ветру в чащобе, он то усиливался общим гулом, то ослабевал так, что можно было различить отдельные голоса.

Обрывками до меня доносились проклятия, чей-то плач. Ничего хорошего это не предвещало.

Наконец нащупал серные пластинки. Зажег светильник. Поставил его в углу, подальше от окон – так, чтобы свет не выдал мое пробуждение, но в то же время позволил при необходимости одеться и подготовиться к выходу на улицу. Не выпуская меч, я отодвинул ночную занавесь. Неспешно, стараясь не привлечь внимания, отворил узкую щель на балкон и на корточках проскользнул в нее.

Здесь, на балконе, гул толпы казался еще более устрашающим. Горожане заполнили всю площадь. Огонь ратуши сполна освещал центр города, но у многих тут были факелы, значит, они пришли из других кварталов.

Вокруг статуи Эрхегорда Великого люди стояли в тесноте и почти не шевелились. Чего-то ждали, переговаривались. Принимались толкаться – в тесноте начиналась едва приметная рябь. Она быстро стихала.

Со всех улочек прибывали люди – красными речками светильников и факелов стекались в бурлившее озеро площади, наполняли его новым шумом.

Над всем этим копошением молчаливо и непоколебимо вздымалась окружная стена тумана. В предрассветный час она выглядела особенно мрачной. Черная волна застывшей смерти. Неровный круг чистого неба над Багульдином сейчас был едва заметен.

От Кузнечной улицы донеслись надрывные вопли. Затем все перекрыл одинокий крик – высокий, пронизывающий до невольной дрожи. Люди побежали. Сталкивались друг с другом, ругались. Коленями и локтями падали на брусчатку, обдирались в кровь, но тут же вскакивали и неслись дальше. Возле скобяной лавки началась драка. От упавшего факела загорелась мясная лавка, и никто не торопился ее тушить.

Все, кто стоял на площади, теперь притихли и старались получше рассмотреть драку. Кто-то попробовал забраться на пьедестал Эрхегорда Великого, но в него вцепилось сразу несколько рук. Стащили вниз. Если б не теснота, там тоже началась бы драка.

Едва ли сейчас кого-то могло заинтересовать мое присутствие, людей тут было слишком много, и все же я решил не рисковать. По-прежнему сидел на корточках и выглядывал из-за балясин парапета.

Заметил, что под балконом, у входа в «Нагорный плес», стоят наемники Орина. Их было легко узнать по символу Торгорда на кожаных шлемах – серая оруна, каменный цветок. После всего, что вчера случилось, их появление не могло не насторожить. Оставалось надеяться, что наемники пришли сюда не для того, чтобы поговорить об исчезновении Эрина. Орин вполне мог прислать их для охраны принадлежавшего ему подворья. Так или иначе, я решил при первой возможности надеть путевые доспехи, по меньшей мере – кожаный нагрудник, а пока ловил обрывки фраз и пытался понять, что же так обеспокоило людей.

Удалось только разобрать, что туман изменился и эти изменения всех напугали.

Послышались новые крики. Я поискал глазами очередную драку, но вскоре разглядел, что к площади по Парадной улице приближаются всадники. Впереди, в полном боевом облачении, с закрытым правым наплечником, скакал комендант. Его сопровождали не меньше двадцати конных стражников.

По толпе пошли приглушенные крики. Человеческое озеро на площади заволновалось. Всадники пробирались к статуе Эрхегорда, отталкивали зевак тяжелыми ботфортами и грондами, ударяли кнутами. Кавалькада, подобно боевой ардонке, рассекла беспокойные людские воды и остановилась у пьедестала. Стражники полукругом отгородили коменданта и озлобленно били всех, до кого доставали их подошвы и кнуты. Кони, покрытые металлическими пластинами, не отставали от хозяев – кусали каждого, кто оказывался слишком близко к их голове, вставали на дыбы, угрожая копытами.

Оглядев толпу и подождав, пока она притихнет, Зельгард заговорил грубым, надрывным голосом. Каждая фраза была короткой командой, составленной так, чтобы слова были хорошо слышны в отдельности. Не было сомнений, что таким же голосом он в свое время отдал немало приказов в настоящих сражениях:

– За неповиновение – арест! За мародерство – смерть на месте!

Самого коменданта за статуей Эрхегорда я не видел, но его голос, несмотря на общий шум, достигал даже «Нагорного плеса».

Заполненная людьми площадь в этот предрассветный час смотрелась зловеще. При свете огня над ратушей и факелов лица горожан и стены ближайших домов сделались кроваво-красными. Во всем чувствовалась тревога.

– Городской совет решит нашу участь! Всем разойтись и ждать! – продолжал Зельгард.

– Чем они раньше думали? – крикнул кто-то из толпы.

Комендант вскинул руку. Сразу четверо стражников спешились, быстрым шагом бросились в толпу и схватили кого-то – быть может, даже не того, кто кричал, но точность здесь и не требовалась. Зельгарду нужно было усмирить людей. А я злился – ведь до сих пор не понимал, что именно случилось в Багульдине. Подумал даже спуститься в цокольную таверну и расспросить кравчего, но, поколебавшись, продолжил наблюдать за площадью.

И тут я заметил, что в толпе то и дело случаются странные всплески. Стоявшие без движения люди вдруг разом начинали кого-то неистово бить. Чаще всего всплески затихали в несколько секунд, но иногда расходились глубокими волнами потревоженной воды, вовлекали и других, стоявших поодаль людей. Те, кто не мог принять участие в неожиданной расправе, поддерживал ее руганью и криками. Приглядевшись, я понял, что эти всплески случались из-за фаитов. У зажатых в такой тесноте двойников не было шансов. Вспыхивали их золотые волосы и – горожане принимались убивать. В ход шли ножи, укрепленные наручи, простые дубинки, кулаки, но чаще фаитов просто душили и задавливали общей массой.

Из дальнейших слов Зельгарда я наконец понял, что же случилось. Этой ночью стена тумана продвинулась вглубь города сразу на несколько кварталов. Кольцо забвения сжималось. Приглядевшись, я увидел, что мгла и в самом деле теперь была значительно ближе к подворью.

Кто-то из горожан принялся баррикадировать двери и окна, зная, что туман не проникнет в дом, пока в нем горит свет и живут люди. Но большинство, уверенные, что мгла уже не остановится, в панике бежали к ратуше. Там их встретили отряды стражников. Пришлось отступить на Ярмарочную площадь.

Туман поглотил балюстраду, возле которой я встречался с Миалинтой, аллею Памяти, Городской сад и остановился у дверей резиденции. Сам наместник не мог отвадить от себя мглу, и это пугало горожан едва ли не больше, чем потеря собственных домов.

Тем, кто бежал с захваченных туманом улиц, Зельгард разрешил пока что жить на площадях – Ярмарочной и Парадной, которая располагалась сразу за ратушей, а также на улицах между ними. Обещал к обеду возвести временные жилища из досок, заготовленных для строительства ярмарочных лавок.

– Туман не зайдет в дома! Бояться нечего. Даже в Привратном квартале живут! Но если хотите, пусть ваши дети живут, как собаки, в деревянных конурах.

Площадь рокотала. Гул перекатывался, вскидывался криками и бранью. Комендант всматривался в толпу, пытался понять, кто ему перечит.

Одни люди беспокойно оглядывались, искали кого-то. Другие стояли спокойно, с важностью и величием. Одни возвышались над толпой, другие приплясывали на месте, стараясь из-за плеч соседа лучше рассмотреть Зельгарда. Почти не было видно тел. Сплошные лица. Серые, худые. И широкие, лоснящиеся. Мятые, будто наспех слепленные, лица и лица строгие, вытянутые. Распущенные волосы, блестящие локоны. И волосы, стянутые в тугие кольца. Будто волнистое поле, усеянное человеческими головами. И над ними грозным истуканом возвышался Эрхегорд Великий – с мечом в одной руке и окровавленной головой дикого зверя в другой, того самого зверя, с которым он и его телохранители столкнулись в нижнем горизонте Таильской пещеры.

«Однажды придет расплата. Быть может, не сейчас, а многие годы спустя, но твою славу сменит твоя погибель».

По краям площади собрались отдельные группы людей. Они что-то обсуждали, изредка поглядывая в сторону Зельгарда. Возле домов стояли стражники, готовые в любой момент схватить того, кто проявит неуважение к коменданту.

Напоследок он объявил, что решение Городского совета возвестят сразу во всех кварталах глашатаи наместника. Пообещал, что для тех, кто останется жить на площадях и улицах, первым делом установят котлы, в которых можно будет готовить пищу.

Все это время, наблюдая за площадью и слушая Зельгарда, я думал лишь о том, что Миалинта была права. Нужно было что-то делать. Просто сидеть на месте и ждать, пока сомкнется кольцо тумана, глупо.

«Время играет против нас. Не думайте слишком долго».

Мне так и не удалось найти проводников. Вчера я понадеялся на Эрина, но тот обманул меня, за что и поплатился. Впрочем, это был его выбор. Я сделал все, что мог.

Прижавшись к балясинам, я вновь и вновь перебирал все уже не раз сформулированные варианты. Сейчас нельзя было ошибиться. Сделать выбор и следовать ему до конца, не задумываясь о последствиях.

Среди наемников Орина на входе в «Нагорный плес» началось оживление. Кажется, к ним кто-то присоединился, но я не придал этому значения.

Итак, вариантов осталось три.

Сесть в гартоллу и отправиться в Целиндел – понадеяться на удачу, которая за последние три года не раз оказывалась ко мне благосклонна.

Отправиться в резиденцию – довериться Миалинте, ее безумному плану найти место, где появился первый фаит.

Отправиться в «Хозяйник Анаэллы» в надежде на помощь Громбакха, Тенуина и Теора – возможно, теперь, после ночных событий, они уже готовили план побега.

Каждый вариант был по-своему плох. Окончательный выбор я планировал сделать сразу после завтрака в таверне, но пришлось поторопиться – кто-то отчаянно заколотил в дверь комнаты.

Я вернулся с балкона. Взглянул на сундук, в котором лежали путевые доспехи. Уже не было времени с ними возиться.

Стук в дверь не стихал.

– Откройте! Скорее! – приглушенно просил кто-то.

Я торопливо натянул клепаные сапоги, закрепил пояс с ножнами и набросил на себя кожаный нагрудник, хоть и понимал, что толку от него будет немного. Все же с ним было спокойнее, чем в одной рубашке.

– Откройте! – в голос сказал неожиданный гость, и я сразу узнал его.

Сольвин.

Возможно, мои опасения были напрасными. Хозяин подворья наверняка пришел разбудить меня, чтобы рассказать о тумане, – думал, что я проспал беспорядки на площади и еще не знаю о нависшей над нами угрозе.

Подошел к двери. Сквозь притворный зевок спросил:

– Кто там?

– Скорее! Да что же это, откройте! Я это, я! Сольвин!

– Что случилось?

Я медлил, не хотел отворять дверь. Посчитал, что в этот беспокойный день предосторожность не будет напрасной.

– За вами пришли! Вам нужно уходить!

– Кто пришел?

– Да откройте! Теперь только через задний двор. Вы не подумайте… Да как же…

Мне все это не нравилось. Слова Сольвина не обещали ничего хорошо независимо от того, лжет он или говорит правду.

– Скорее! – отчаянно шептал хозяин подворья. – Откройте, вы все поймете.

Я еще раз посмотрел на сундук. «Надо было сразу надевать доспехи». Резко отдернул засов. Дверь сразу распахнулась. На пороге – взмыленный, раскрасневшийся Сольвин.

– Наконец-то! Бегите!

Это был фаит.

Ярко-золотые волосы.

И вместо того чтобы припустить по коридору в направлении, которое указал хозяин подворья, я опять засомневался:

– Как вы…

– Я отпустил себя. Поймите, мне очень страшно. Я здесь только… Они уже близко. – Сольвин неожиданно перешел на шепот: – Слышите?

– Что?

– Наемники Орина. Они пришли за вами. Я отправил их в таверну. Они там… Быстрее!

Наемники Орина. Значит, о моей причастности к исчезновению Эрина стало известно его отцу. Теперь он, судя по всему, хотел вежливо обсудить участь своего сына. Для начала вмуровать меня в стену своей спальни, а потом обсудить.

– Хорошо. – Я кивнул Сольвину.

Хозяин подворья беспокойно улыбнулся. Сделал шаг назад, выпуская меня из комнаты, и тут же вздрогнул всем телом. Шипящий свист и краткое дребезжание: арбалетный болт промелькнул возле шеи фаита и ударился в дверь.

Крики справа. Наемники.

Я инстинктивно отпрянул, но тут же ухватил Сольвина – втащить его в комнату, пока очередной выстрел не нашел свою цель. Хозяин подворья смотрел на меня тяжелыми, расширенными глазами. Глазами фаита, в которых угадывалось холодное осеннее небо. Второй болт угодил ему в шею. Голова Сольвина дернулась, и от резкого движения со лба слетели капли пота. Плотный холщовый ворот мгновенно напитался кровью.

Быстрый топот справа. Дверь уже не закрыть: для этого пришлось бы высунуться в коридор, да и помешал бы осевший на пол Сольвин. В комнате не запереться. Единственный выход – балкон. Третий этаж. Брусчатка внизу. Я не знал, где больше наемников: в подворье или на улице. От этого сейчас зависела моя жизнь. Пробиваться через узкий коридор или через толпу на площади?

Сольвин силился что-то сказать, но не мог. Красные от крови губы. Обезумевший взгляд. А шаги приближались. Голоса теперь слышались и слева.

Проклиная Эрина за то, что он вчера сделал в тумане, я рванул через комнату. На ходу спрятал меч в ножны: он бы помешал мне спуститься вниз.

Эрин мне сразу не понравился, еще на званом обеде он показался не самым приятным собеседником, а вчера утром, заглянув в мою комнату, лишь усилил это впечатление. Тогда здесь было значительно тише. Ни гула толпы, ни криков, ни стона умирающего Сольвина… Тихий юный день. Мягкие краски рассвета. Город просыпался лениво, позевывая и предвкушая сытный завтрак. Я был в ночной рубашке, заспанный, голодный. Сына каменщика это не смутило. Войдя, он безучастно осмотрел комнату. Все табуреты были заняты вещами, и он, не дожидаясь приглашения, сел на краешек кровати. При этом как-то неловко выставил ноги, а руками оперся на изножье. Запах ароматных мазей едва перебивал исходивший от него хмельной дух.

– Мой отец не должен знать, что я был здесь. Будьте осторожны, – непринужденно предупредил Эрин.

Одной этой фразы было достаточно, чтобы понять: ничего хорошего наша встреча не предвещает.

Я неторопливо вытирал лицо после умывания. Эрин чуть поморщился, видя, что я не спешу привести себя в порядок, но молча дождался, пока я переставлю таз с грязной водой, пока сложу полотенце.

– Вы не спросите, зачем я пришел?

– Надеюсь, вы сами об этом расскажете.

– На званом обеде вы были более учтивы.

– На званом обеде на мне было больше одежды.

Эрин чуть усмехнулся, а я призвал себя к сдержанности. Мне до сих пор не давало покоя то, что пришлось собственноручно убить двойника Миалинты.

– Я всегда думал, что вольные путешественники встают с восходом солнца. – Сын каменщика качнул головой.

– Зачем вы пришли?

Костюм Эрина едва скрадывал худобу его тела. Рукава в локтях и брючины на коленях были перетянуты серебристыми лентами, свободная ткань на плечах и бедрах собралась легкими складками, а на предплечьях и голенях тянулась ровными, чересчур тонкими полосами. На приоткрытой груди висели украшения из желтой яшмы и клыков ирбиса.

Длинные пальцы с навощенными ногтями беспокойно перебирали край покрывала, на котором он сидел, в остальном Эрин казался беспечным, заглянувшим ко мне из любопытства – посмотреть, как умывается и одевается чужестранец. Значения витиеватых сигв на его кистях я не понимал, в них не было ни одного узнаваемого образа.

– Я пришел вам помочь.

– Помочь?

– Вы спрашивали отца о тех, кто мог бы рассказать вам о тумане, научить вас ходить сквозь мглу.

– И вы знаете такого человека?

– Я сам вас кое-чему научу.

Такое предложение могло быть заманчивым, если б прозвучало от кого-то другого, а не от этого изнеженного, хмельного мужчины, но я не торопился отказывать.

– Зачем вам это?

– Вы не верите, что я просто хочу оказать добрую услугу ханголу, угодившему в ловушку нашего города?

– Нет.

– Правильно. – Сын каменщика рассмеялся тихим, шелестящим смехом, будто разом зашипели сразу несколько змей. – Вы бы меня разочаровали.

Слова Эрина настораживали все больше.

– Скажем так… – Он пожевал губу. – Я кое-что потерял в тумане. Хочу это вернуть. Но одному ходить опасно. Видите ли, в тумане встречаются… – он чуть помедлил, подбирая удачное слово, – трудности.

– Трудности?

– Да. Они доставляют массу хлопот, когда ты идешь один. Нужно часто оглядываться. А если кто-то прикрывает твою спину, сразу становится легче. Не беспокойтесь, это не так опасно, как кажется.

Я поморщился. Напрасная затея выставить меня трусом и заставить доказывать обратное.

– Ну так возьмите наемников отца. Они не то что спину, они вам и ноги, и руки прикроют, – сказав это, я сжал челюсти: напомнил себе о необходимой сдержанности.

– Отец не должен ничего знать. Не хочу его расстраивать. А его верные собаки сразу обо всем донесут.

– И где вы будете искать то, что потеряли?

– В тумане. Главное, выйти за пределы города. А там… не так важно, в какую сторону пойти. Но вы не беспокойтесь, далеко идти не придется. То, что я потерял, само меня найдет.

– Так бывает?

– Бывает, поверьте. Туман не так плох, как тут все кричат. Многие находят в нем даже то, о чем успели позабыть.

В словах Эрина было безумие, но я уже привык к тому, что все безумное в Багульдине неожиданно находит вполне логичное объяснение.

– Все просто. Вы провóдите меня, а я расскажу вам об основных опасностях, которые вас подстерегают во мгле. Заодно покажу кое-что интересное. Вам понравится. Думаю, вы напишете об этом в своем путеводнике.

За последние три года я усвоил одно важное правило: не влезать в истории, которые отвлекают от главной цели. Каждый раз они заканчивались печально: кровью, слезами или погоней. Что будет теперь? История Эрина была именно такой – ненужной, отвлекающей. Но в то же время любые новые сведения о тумане могли пригодиться.

– Я согласен. Когда выходим?

– Сейчас. – Эрин порывисто встал и этим движением сразу выдал свои мысли.

Сын каменщика боялся, что я откажусь. Значит, несмотря на всю эту вальяжность, действительно нуждался в моем участии. Не стоило так быстро соглашаться, быть может, он бы подробнее рассказал о том, что задумал.

На улицах Багульдина ничто не предвещало ночной паники. Обычная суета и теплые запахи утреннего города: свежей выпечки, ароматических мазей, просыпающихся цветов и маренной настойки, которой поливали брусчатку для защиты от мелких паразитов. Беззаботные голоса, смех и тихое ворчание лавочников.

Мы с Эрином шли в дорожных плащах, с накинутыми капюшонами, чтобы нас никто не узнал. На Моховой улице нас дважды останавливали патрули – требовали показать волосы.

– Я должен вам кое-что рассказать. – Эрин, все это время шагавший впереди, теперь поравнялся со мной.

Сказав это, замолчал.

Какое-то время мы опять шли молча. Наконец Эрин достал из плаща бутыль в ивовой оплетке, сделал несколько глотков хмеля и заговорил:

– Знаю, прозвучит странно. Но вам надо понимать, что именно происходит в тумане. Так надежнее. Тут ведь никогда не знаешь… Просто выслушайте. А там… там все поймете. Семь лет назад. Да, прошло семь лет…

Эрин опять замолчал. Чуть замедлил шаг. Я теперь тоже шел медленнее – не хотел оставлять его за спиной. От такого человека можно было ожидать чего угодно. И до тех пор пока я не узнаю, что ему в действительности от меня потребуется, нужно быть начеку.

– Семь лет назад я полюбил девушку, – будто принуждая себя к каждому слову, заговорил Эрин и одновременно с этим пошел быстрее. – Юна. Помощница Сольвина. Его дочь.

– Дочь Сольвина? – Я не сдержал удивления.

– Да. Отец тогда купил «Нагорный плес», и я… Мы познакомились в подворье, на кухне. Юна складывала какие-то продукты в корзину. Я бы даже не обратил на это внимания, но Юна испугалась. Сказала не говорить отцу. Я спросил, какому отцу: Орину или Сольвину. Она рассмеялась. Призналась, что раз в неделю отвозит корзину беднякам, к Подземелью Искарута, не знаю, может, вы слышали об этом месте. Да это и неважно… Она кормила детей. Первые дни я над ней подшучивал. Говорил, что бедняки там заразные, что у нее теперь наверняка аскардегиллы или что-нибудь похуже. Она пугалась, но шептала, что все равно будет туда ездить. А я все шутил – глупо и мелко. Юна так красиво смущалась. Я и не заметил… Мы даже вместе съездили к Подземелью. Я закупил целый обоз овощей. Это был хороший день. И никаких аскардегилл. И ведь все как-то незаметно… Она ответила взаимностью. Семь лет прошло, а я даже помню… Ну, вы поняли.

Я с удивлением косился на Эрина. Ожидал от него чего угодно, только не истории первой любви. Такой разговор настораживал еще больше. Его откровенность можно было объяснить хмелем, но лишь отчасти. Едва ли сын каменщика так просто стал бы делиться сокровенными воспоминаниями с чужеземцем, которого впервые увидел день назад. Возможно, он рассчитывал, что я уже не вернусь из нашей вылазки, и говорил со мной, зная, что жить мне осталось недолго? Еще было время остановиться, сказать, что я передумал. Но, в конце концов, мне уже стало интересно, зачем он все это устроил.

Стена тумана приближалась.

На улице Адельвита, проходившей с запада от квартала Теней, стояли небольшие, но красивые резные дома из карнальского камня. Их разделяли цветущие аллеи. Каждую аллею укрывал плетеный навес, с которого свисали гроздья желтого винограда. Вдоль земляных сикор стояли скамейки, невысокие пьедесталы для артистов и музыкантов. Возле молчащих фонтанов виднелись треугольные площадки для детской игры «Леса» с высокими фигурами животных.

Дети беззаботно резвились, убегали от родителей. Смеясь, прятались за сикорами и забрасывали друг друга комьями земли, чем неизменно вызывали недовольство у взрослых. На стену мглы никто не смотрел. Никто еще не знал, что совсем скоро она покроет всю эту улицу с ее аллеями и скамейками…

– Отец узнал о наших встречах, – продолжал Эрин. – Сказал, что пришло время забыть Юну. Нет… «забыть эту девку». Он никогда не называл ее по имени. Только «девка». «Наследник Торгорда может позволить себе слабость. Но когда об этой слабости узнаю́т другие, она превращается в грязь. А покрыть грязью серую оруну наших предков тебе никто не позволит».

Серая оруна наших предков… Отец мечтает вернуться в престольный город. Мечтает о славе своих прадедов. Пока я был ребенком, слышал об этой славе каждый день. Отец рассказывал о наших усадьбах возле Луавара, про особняк всего в пяти кварталах от Светлого сада. О покорных слугах, которые бледнели, только заслышав шаги хозяина. Помните, что он рассказывал про баштана, который запечатывал своих врагов в стены? Старая история… Я их все детство выслушивал. Отец хотел бы вернуться в Вер-Гориндор, в родовой особняк, и вот так замуровать в стены всех потомков Аэргора – того самого, кто оклеветал нашего прадеда… Не просто оклеветал. Подстроил так, что эльгинцы нашли доказательства; письма, золото, отчеты, свидетели, доносы от других людей – все указывало на то, что наша семья сошлась с южанами и представляет их интересы в престольном городе…

Это мечты отца. Не мои. Но я его единственный наследник. Другие потомки Торгорда сгнили в городах поменьше. Опустились, пропали. Так говорит отец. Он запретил вспоминать их имена. На самом деле они живут обычной жизнью. Давно выбросили из головы все эти оруны и проклятый особняк в пяти кварталах от Светлого сада. Оруна…

Эрин остановился. Посмотрел на меня из-под капюшона. И сдавленно прошептал:

– Знаете, я бы с радостью получил все это наследство, а потом на глазах постаревшего отца спустил бы его подчистую. Так, чтобы не осталось ни медяка. Он бы кряхтел в своем каменном кресле, давился желчью, но не мог бы помешать. Я бы показал ему, что значит перепачкать грязью его драгоценную оруну. Чтоб он задохнулся в поте своей злобы и вони своей гнилой никчемности!

Последние слова Эрин прошипел с болезненным надрывом. Потом затих. Восстановив дыхание, зашагал дальше.

Я не переставал удивляться противоречивости его поведения. Спокойный и молчаливый на званом обеде. Вальяжный и хмельной у меня в комнате. Путающийся в словах и рассказывающий о первой любви и тут же – злобный, ядовитый.

– Я был готов отказаться от своего рода, от наследства, – ровным голосом заговорил Эрин, словно с недавней вспышкой гнева выдохнул все хмельные пары. – Я никогда не хотел быть каменщиком. Ни таланта, ни желания. Убогий наследник великих предков… Юна согласилась бежать со мной. Мы встречались тайно – так, чтобы отец не узнал. За нами следили его наемники, но мы всегда находили способ укрыться от них. До рассвета говорили о том, как покинем Багульдин, как поселимся в далеком городке, быть может, за пределами Восточных Земель. В Гойкорте или в Портсе. Как откроем подворье, будем принимать гостей, продавать сладости, а раз в неделю устраивать обед для бедняков. Как у нас появятся дети, как я построю дом. Простая жизнь. Никакого величия предков, никакой оруны и врагов, замурованных в стены…

Эрин остановился. На тротуаре суетилась собака. Настойчиво лаяла в стену мглы, потом, заскулив, отбегала в сторону, скалилась и вновь начинала лаять. Шаг за шагом подходила к туману, к самой кромке. Так распалялась, что из ее пасти летела слюна. Затем вновь отбегала. Будто видела во мгле одноликое воинство Хубистана. Быть может, чувствовала, что уже этой ночью стена пойдет в наступление на город.

– Все было готово к побегу. Лошади, одежда, золото, еда на первые дни. Ничего лишнего. Юна простилась с отцом. Я оделся. Сидел в своей комнате – прощался с прошлой жизнью. Оставалось выйти из дома. Последний шаг к новой судьбе. Но я не осмелился. Мне вдруг стало страшно потерять все то, что я так ненавидел. Я испугался, что у меня не хватит ни сил, ни умения, чтобы построить дом, содержать подворье. Да и какой бы из меня вышел отец?.. Это была страшная ночь. Юна ждала. Я не пришел. Вместо этого отправился в отцовский хмельной погреб.

Эрин повернулся ко мне. Собака по-прежнему надрывалась в лае, но он не обращал на нее внимания.

– Я предал Юну. Для меня уже не было пути назад. Я потомок Торгорда. Сын Орина. И я был обречен гнить с этими сигвами на лице.

Он с ненавистью впился пальцами в щеки с отметками родовой принадлежности.

– С тех пор я избегал Юну. Боялся даже посмотреть на нее. Не принимал ее писем. Не общался с Сольвином. А потом… потом она вышла замуж. Я даже видел ее детей. Издалека, конечно.

– Странно. Сольвин никогда не говорил о своей дочери.

– Действительно, странно, – усмехнулся Эрин и шагнул в туман.

Я последовал за ним.

Разом стих собачий лай. Замедлились движения. Теплая, уютная мгла.

– Не отставайте от меня! – прокричал сын каменщика.

Я едва услышал его слова. Противоречие между тихим голосом и тем, как в крике исказилось лицо Эрина, было пугающим.

Южные ворота, к которым мы направились, были открыты. С этой стороны в город еще изредка приезжали телеги из ближних крестьянских селений.

За пределами Багульдина кричать друг другу было бесполезно. Слова размывало неразборчивым и почти неразличимым гудением.

Остановившись, Эрин показал мне, как правильно общаться во мгле. Нужно было сложить ладонь узкой лодочкой, пальцами упереть ее в ухо тому, с кем говоришь, и каждое слово неторопливо пускать по ней, будто переливаешь воду из своего рта в голову собеседника. Этот прием действительно работал, но был мучительным. Каждый звук с такой силой врезался вглубь уха, что даже после короткого диалога голова начинала пульсировать болью. При этом слова, несмотря на боль и ощутимую силу голоса, все равно оставались приглушенными.

Мы медленно шли по дороге. Эрин крепко держал меня за плечо – один неверный шаг мог развести нас по сторонам, а найти друг друга в тумане было бы трудно.

Оглянувшись, я с радостью заметил слабое свечение свирного огня над ратушей. Что бы там ни задумал сын каменщика, эта прогулка начинала пугать. Не хватало еще затеряться во мгле – без лошадей, без провизии и воды. Даже находясь в сотне шагов от городской стены, можно было блуждать несколько часов в ее поисках.

– Ты точно знаешь, куда идти? – прокричал я по ладони в ухо Эрину.

– Я же сказал: это неважно.

– Но как ты найдешь то, что потерял?

– Здесь ничего не надо искать. Оно придет само.

– «Оно придет само», – прошептал я и обнажил меч. Держал его в левой руке. Был готов к любым поворотам.

– У детей до девяти-десяти лет не бывает фаитов! – прокричал мне Эрин.

Голова болезненно пульсировала в такт его словам. Мы теперь стояли на месте. Сын каменщика не то заблудился, не то потерял дорогу. Наклонившись, я успел убедиться, что под нами – брусчатка. Это утешало.

Видимость на выходе из города не превышала трех локтей, а здесь и вовсе сократилась до двух.

Серая теплая масса. Мы будто опустились на дно моря из разбавленной молоком воды. Я невольно вспомнил все, что слышал от портных Швика и Шверка, от безумной травницы в «Буераке». Опасаясь, как бы и у меня не начали пропадать чувства, я изредка пощипывал себя за шею.

– Но детей теперь боятся, – продолжал Эрин. – Говорят, они первые почувствуют, когда Багульдин станет сумеречным. Когда туман полностью покроет город, дети начнут выпускать из себя фаитов – одного за другим. Десятки двойников. Все жизни, которые они могли бы прожить. Все тропки, по которым могли пойти.

Голова нестерпимо гудела. Эрин явно выбрал не самое удачное время для разговоров. Его голос уже вспорол мне ухо, раскрошил кости черепа и теперь каждым новым словом, будто ложечкой с острой кромкой, выскребал его содержимое. Не выдержав, я отшатнулся, но сын каменщика вновь привлек меня к себе:

– Вспомни все, что я рассказал о себе. Вспомни Юну и то, как я ее предал. Вспомни! Наша любовь, план побега. О чем мы мечтали. Наше подворье. Простая жизнь.

Эрин вцепился в мое плечо так, что я почувствовал его дрожь.

– Смотри! Смотри!

Я не понимал, что происходит, но покорно вспоминал его историю и вглядывался во мглу.

Ничего.

Мутная пелена забвения.

Пустота.

– Смотри!

И я увидел.

В тумане обозначились темные очертания. Будто мы приблизились к скале или какому-то зданию. Но я был уверен, что за последние минуты не сделал ни одного шага. Значит, то, что сейчас пряталось во мгле, само приблизилось к нам.

– Смотри! – кричал Эрин.

Голова онемела. На мгновение даже показалось, что я стою один. И лишь старое, заблудившееся эхо тревожит мой слух.

Очертания с каждым мгновением становились все более выраженными, узнаваемыми. Наконец я понял, что перед нами – двухэтажный дом. Обычный деревянный дом. Хотел наклониться еще раз, чтобы нащупать брусчатку, но этого не потребовалось. Мгла вокруг дома становилась полупрозрачной.

– Ты увидел, – сказал мне Эрин.

На этот раз его голос не отозвался болью.

– Ты увидел… – повторил он.

Эрин шагнул вперед. Последние слова он произнес свободно, без ладони. И я его услышал.

– Можешь убрать меч. Тут нет ничего опасного. По крайней мере, для тебя. Пойдем.

Мы неспешно поднялись на веранду. Она была из тумана, и все же ноги не проваливались сквозь нее, вставали на ступени крепко, будто те и в самом деле были деревянными.

Мы остановились возле двери. Перила, увитые плющом балясины. Коробка с детскими рисунками и разбросанные мелки. Все соткано из мглы, лишено цвета и запаха.

Эрин весь осунулся и теперь казался совсем слабым.

– Где мы? – спросил я.

– Не знаю. Какой-то городок. Быть может, за границей Восточных Земель.

– Ты знаешь этот дом?

– Да.

– Кто в нем живет?

– Я.

– Ты?

– Вместе с Юной. Здесь живет наша семья.

Эрин толкнул дверь. Она беззвучно отворилась.

Мы вошли в небольшой, уставленный деревянной мебелью зал. Справа начиналась лестница на второй этаж. Оконные рамы были украшены резьбой. На подоконниках стояли горшки с серыми цветами.

На дальнем конце зала за обеденным столом сидела семья. Они о чем-то говорили, но я не слышал их голосов. Все оставалось беззвучным.

Присмотревшись к мужчине, к его лицевым сигвам, я понял, что это действительно сын каменщика, наследник рода Торгорда. Только крепче, сильнее. Он что-то с улыбкой выговаривал примостившемуся у него на коленях ребенку. Рядом сидели еще трое детишек и красивая женщина с длинными вьющимися волосами.

Юна.

– Это жизнь, которую я так и не обрел, – с болью прошептал Эрин. – Мир, которого у меня не было. И не будет.

Звуки его голоса обрели привычную силу. Мгла больше не поглощала их, лишь отчасти размывала, будто я слышал отчетливое эхо. При этом все остальное вокруг оставалось немым.

– Тебе не понять, хангол. Ты же у нас вольный путешественник. Ты бы не испугался, как я. Не предал бы свою судьбу.

Я нахмурился, но не стал разубеждать Эрина.

– Видишь меня там, за столом? Это настоящий я. Никакой оруны, никакого наследника рода Торгорда. Простой хозяин подворья. Счастливый. Со своей суетой и своими проблемами, но счастливый.

Эрин сделал несколько глотков хмеля.

– Ты сюда часто приходишь?

– Не так часто, как хотелось бы… Среди этих сумеречных видений мне лучше, чем в доме отца. Лучше, чем в его хмельном погребе.

Эрин присел на табурет возле стены и теперь смотрел, как обедает его семья.

Они нас не видели. Беззвучно говорили, смеялись. Дети щипали друг друга под столом, тянулись ложками к глиняному горшку.

Из комнаты слева вышел пес – луговая лечавка, в холке не выше моих колен. Он махал полупрозрачным хвостом, склонял мордочку, принюхивался, будто заметив наше появление. Переступал лапами и, должно быть, скулил. Порой мне даже казалось, что он смотрит прямиком на меня.

По лестнице на второй этаж неспешно поднимался кот. Обвивал хвостом деревянные балясины, терся об них.

Я осматривал дом и удивлялся тому, что деталей становится все больше. Я уже привык к бесцветности этого мира и, пожалуй, скоро посчитал бы его настоящим. Тут постепенно забываешь о существовании красок и звуков. Начинаешь думать, что все таким и должно быть.

Уютно, тихо. Ни тревог, ни опасностей. За окнами я разглядел поле и высокие скирды. Теперь были видны даже занавески – легкие, кружевные. Проступили щели в деревянном полу. Мир стал законченным, правдоподобным.

Эрин, чуть покачиваясь на табурете, наблюдал за ним.

Юна обнимала мужа, что-то шептала ему на ухо. Потом смеялась. Легкое платье с цветочными узорами казалось невесомым. Я смотрел на ее сандалии, видел ремни, застежки и не переставал удивляться тому, с каким вниманием мгла прорисовывает образы, делает их осязаемыми.

Взглянул на Эрина. Он все так же раскачивался. Делал все новые глотки хмеля. И плакал.

Этот созданный из тумана мир был мне чужд, но странным образом увлек, убаюкал меня. Не хотелось и думать о том, что сейчас испытывает сын каменщика. Мне стало его жаль.

Юна встала из-за стола. Потрепав короткие волосы одного из мальчишек, направилась в нашу сторону, к лестнице на второй этаж. Остановилась, чтобы погладить кота… И тут Эрин вскочил.

Табурет, на котором он сидел, упал.

Я не сразу понял, что происходит. А когда понял, было поздно.

Эрин в несколько шагов подбежал к Юне. Женщина беззвучно вскрикнула от испуга и боли: невидимый противник обхватил ее сзади и сдавил горло. Кошка, распушив хвост, убежала вверх по лестнице.

Сумеречная семья видела, как их мать сражается с пустотой. Муж и дети вскочили из-за стола, но так и остались на месте, не в силах помочь Юне. Их черты задрожали, поблекли. Теперь это были сотканные из тумана неподвижные изваяния. Они умирали, развеивались, как и все, что сейчас находилось в отдалении от нас с Эрином.

Сын каменщика выхватил из-под плаща однотрубочный лаэрный самострел. Из-за плеча Юны направил его на меня.

– Что ты делаешь? – Я вытянул вперед руки, будто так мог успокоить Эрина.

– Что? Что?! Тогда я струсил. Остался. Проклятая оруна! Теперь этого не повторится. Мне жаль… Жаль, что ты… Но по-другому не получится.

Эрин пятился к открытой двери.

– Я же говорю, туман – не такая уж плохая штука. В нем можно найти то, что потерял. Только взамен нужно что-то оставить. Нет! – закричал Эрин, заметив, что я опустил руки к поясу и встал боком, в исходную позицию для махового удара мечом. – Даже не думай! Я не промахнусь.

– Ты… хочешь забрать Юну?

– Да, хангол. Ты молодец. Соображаешь, если чуточку подумаешь.

– Ты сошел с ума.

– О нет! Я все понимаю. И вижу, что здесь Юна даже красивее, чем была. Да. Так даже лучше. Почему бы и нет?.. Я точно не спятил, я все понимаю. И ты поймешь. У тебя будет достаточно времени.

Юна судорожно хватала ртом воздух, но черты ее лица не пропадали. Она оставалась все такой же живой, только бесцветной. А вот вся мебель, вслед за неподвижными мужчиной и детьми, окончательно поблекла, стала расходиться клубами тумана.

– Но ведь она не настоящая! – закричал я. – Это не та Юна. Это вообще не человек!

– А вот это не твое дело, хангол. Не я первый, не я последний. Думаешь, я не подумал?! Зря. Кое-кто из твоих знакомых уже проделывал такую штуку. Правда, не очень удачно, но это ничего, для начала и так сгодится. Я потом придумаю, как пойти дальше. Так что не бойся за нас. Это не твоя забота. С этим я разберусь.

Эрин безумно улыбался. Он был уже возле порога и хотел было перешагнуть его, но тут взорвался гневом:

– Что ты понимаешь, умник! Хочешь знать правду? Хочешь знать, чем все закончилось? Хочешь? А?!

Я молчал. Готовился к прыжку. Знал, что с такого расстояния промахнуться из самострела трудно, но готов был рискнуть. Надеялся на взвинченность Эрина и на то, что он был хмельной.

– Ну вот тебе, подавись. Я ее убил! Слышишь?! Убил! Да, она была счастлива со своим проклятым бондарем. И я следил за ними. Я сходил с ума. А потом дети… Я сказал отцу, что покончу с собой, что не могу жить, зная, как она счастлива. И он послал своих наемников. Да, они убили ее! И поганого бондаря! Как тебе?!

Эрин плакал. Кричал в истерике. С губ срывались брызги слюны. Он был на грани безумия. Я должен был воспользоваться этим.

– Их убили… А детей отдали бродячим артистам. И Сольвин все знал. Знал! Понял. Конечно, понял… И стерпел. Не сказал ни слова. Продолжал работать на моего отца. Улыбаться ему, лебезить… Мерзкий жирный окорок! А сейчас ходит весь такой счастливый, у него же лучшее подворье в городе, и…

Пес, все это время прятавшийся поблизости, за кадкой с цветами, рванул вперед, взмыл в воздух и вцепился в плечо Эрину. Грохнул выстрел. Мимо. Больше зарядов не было.

Юна вырвалась из ослабевшей хватки, а Эрин взвыл от боли и отчаяния. Он бросился вдогонку, хотел достать нож, но пес не позволил: повис на плече и с беззвучным рычанием дергался всем телом.

Тем временем я выскочил на веранду, скатился по лестнице и оказался на брусчатке. Обернувшись, увидел, как сын каменщика наконец схватил разъяренного пса за шкирку, оторвал его от себя и со злобой швырнул в мою сторону. И тут же лицо Эрина исказилось ужасом. Он понял, что сделал, но изменить ничего не мог. Даже не успел крикнуть. Пес перелетел через порог, беззвучно скуля, кубарем скатился по ступеням мне под ноги. В следующее мгновение очертания дома поплыли. Он стал быстро развеиваться, исчезать. Внутри уже нельзя было ничего разглядеть. Ни мебели, ни Юны, ни Эрина.

«В тумане можно найти то, что потерял. Только взамен нужно что-то оставить…»

Я завороженно смотрел, как исчезает дом, а с ним и сын каменщика. Он обрел то, что потерял. Вернулся в мир, которого у него никогда не было. Стал сумеречным жителем Хубистана – города забвения. Я надеялся, что там Эрин будет по-своему счастлив, сможет забыть свое прошлое.

Он задумал все это, чтобы обменять живого меня на призрачную Юну. Надеялся вернуть любимую женщину, но просчитался. Не знаю, на что он надеялся, ведь пес, который вышел взамен его, так и остался сотканным из тумана. Он ластился, игриво подпрыгивал, норовил лизнуть руку, но за границу мглы пройти не смог.

Вернувшись со мной в Багульдин, пес остановился перед кромкой тумана и зашелся беззвучным лаем. Скалился, отскакивал, крутился на месте и продолжал лаять. Когда же я перешагнул границу мглы, увидел, что призрачная лечавка бесновалась в том самом месте, где еще не так давно суетился другой пес – настоящий, со стороны живых кварталов. Что бы там ни было, с новым другом пришлось проститься.

Я направился к подворью в надежде, что еще не скоро вернусь в туман со всеми его гибельными видениями, но не прошло и суток, как меня снова вынудили в него окунуться. Следующим утром, после беспорядка на Ярмарочной площади, я опять оказался на улице Адельвита – прятался от погони.

Сбежать из «Нагорного плеса» было непросто. Пришлось с балкона перелезть на колонну главного фасада и спускаться по ней. Едва добравшись до карниза между первым и вторым этажом, я сорвался и упал на толпившихся под стеной зевак. Возможно, падение спасло мне жизнь, потому что с балкона в меня уже целились два тяжелых арбалета. От входа в подворье ко мне кинулись наемники. Я вскочил и, расталкивая людей, бросился прочь.

Продираться через запруженную площадь было трудно, но зато я быстро затерялся среди сотен беспокойных горожан. Комендант еще о чем-то говорил. Я едва разбирал его слова, слышал только собственное дыхание и ругань тех, кого отталкивал.

Орин теперь значительно осложнит мою жизнь. Едва ли он знал, что случилось на самом деле, но было достаточно и того, что после прогулки со мной пропал его единственный сын – наследник рода Торгорда.

«По таким заслугам мне точно достанется замурованное местечко в его спальне».

Меня, конечно, выдали привратники. Они видели и как мы с Эрином выходим вместе, и как я возвращаюсь в одиночестве. Но сейчас все это потеряло значение. Я бежал к «Хозяйнику Анаэллы». Моя последняя зацепка и надежда на спасение. Идти к Миалинте при такой обстановке было бы слишком опасно.