Крушение Советского союза застало живыми и активными сразу два военных ветеранских поколения — старшее, массовое, люди за шестьдесят, успевшие повоевать в Великую Отечественную и встретившие перестройку бодрыми пенсионерами, и молодежь, значительная (но несравнимо меньшая на фоне ветеранов ВОВ) часть которой солдатами или офицерами повоевала в Афганистане. Общественная поляризация конца восьмидесятых привела в движение все слои тогдашнего советского общества, и ветеранов обоих поколений политическая борьба тоже не обошла стороной. Можно было бы предположить, что люди, в разное время воевавшие за свою советскую родину, станут ее защитниками и в условиях внутреннего кризиса, заявят о себе как о консервативной политической силе, но, как известно, ничего подобного не случилось. Более того, если читать стенограммы всевозможных перестроечных заседаний — съездов творческих союзов (там острейшая полемика между реформистами и консерваторами началась еще за два-три года до горбачевского парламентаризма), XIX партконференции, съездов народных депутатов, — можно обнаружить, что воспоминания о войне (о той, главной; ветеран-афганец на таких трибунах так и останется гостем максимально экзотическим) там звучат преимущественно в том духе, что вот я, ветеран, — Даниил Гранин или, скажем, Виктор Астафьев, — и на фронте не боялся немцев, и сейчас не боюсь партократов из КПСС и готов дать им последний решительный бой. Никаких особенных социологических выводов из этого, конечно, не следует, максимум — можно сказать, что по тем временам желание перемен и уверенность, что «так жить нельзя», стали частью всеобщего консенсуса, включающего в себя и традиционную пассивность большинства, то есть и обыватель, не готовый и не пригодный к активной политической борьбе, в какой-то момент стал по умолчанию антисоветским и антикоммунистическим, а неприятие советского режима стало признаком как активных граждан, так и тихих конформистов.
На первом Съезде народных депутатов СССР Андрей Сахаров рассказывал о том, как советские вертолетчики в Афганистане с воздуха расстреливали попавших в окружение собственных товарищей, чтобы не дать тем сдаться в плен — с той же трибуны академику даст довольно жесткую отповедь бывший комендант кабульского аэропорта безногий майор из украинских Черкасс (в независимой Украине он возглавит госкомитет по делам ветеранов) Сергей Червонопиский, но его, на тот момент секретаря обкома комсомола, человека номенклатурного, никто не воспримет как голос воевавшего поколения — участники афганской войны к тому времени благодаря перестроечным медиа будут уже однозначно восприниматься как жертвы советского (брежневского) режима, ныне нуждающиеся в сочувствии и защите от равнодушных чиновников. Сахаров умрет через несколько месяцев и будет похоронен с почестями, о Червонописком быстро забудут — в таком голосе афганские ветераны уже не нуждаются, затащить их в советский консерватизм невозможно, у них к советской власти счет — как у репрессированных при Сталине, и перечисляя, чем русский народ будет бить идеологов большевизма, Игорь Тальков в своей программной песне ставил через запятую — «враг народа киркою, протезом афганец».
В 1988 году Свердловский райсуд Москвы рассматривал самый странный иск того времени — бывший прокурор из Харькова Иван Шеховцов подал в суд на писателя Алеся Адамовича, защищая честь и достоинство Иосифа Сталина. Оба, истец и ответчик, воевали в Великую Отечественную войну, и хотя Шеховцов типажно больше походил на «обыкновенного» ветерана, пресса тех лет ставила его в один ряд не с героями войны, а с прогремевшей тогда же ленинградской преподавательницей Ниной Андреевой и другими, еще редкими, экзотическими сталинистами, поводов воспринимать такого человека как голос ветеранского сообщества не было никаких. Медийный и политический мейнстрим того времени на войну смотрел теми же глазами, что и на весь сталинизм, но гораздо осторожнее — с тем, что речь идет о национальной святыне, не спорили ни реформисты, ни консерваторы. В новом издании мемуаров маршала Жукова впервые появились антисталинские главы, официальную цифру советских потерь уточнили с брежневских 20 миллионов до 27, а в перестроечном каноне «страшной правды» (или «горькой правды») про войну было несколько важных пунктов — во-первых, если бы Сталин накануне войны не перебил талантливых военачальников, воевать с Гитлером было бы проще, во-вторых, если бы не было пакта 1939 года и излишнего доверия немцам, 1941 год не был бы таким болезненным, и, наконец, лишенный военных талантов Сталин часто принимал не те решения, поэтому все неудачи военного периода — на его совести. Не было еще ни «Ледокола», ни «Проклятых и убитых», ни статей об изнасилованных немках, а в таком виде — в общем, ничего неприемлемого для ветеранов, умеренный антисталинизм, не подвергающий сомнению народный подвиг. В телевизионной ежегодной «минуте молчания» 9 мая предисловие за кадром читает Игорь Кириллов, и обращаясь к солдату-победителю, он говорит — «ты потерял близких в сталинских лагерях». Действительно ведь потерял — ну и кто сказал, что ветераны должны быть сталинистами, нет же, вместе со всем обществом они идут дорогой перемен, пусть и не в авангарде — но точно не против. Нормальная и важная часть реформистского большинства, совсем не реакционеры.
Будь тогдашние консерваторы в советских верхах поумнее, им бы через провокаторов и полезных идиотов организовать в перестроечной прессе и на съездах обличительную кампанию — и что старшие ветераны все сплошь сталинисты и палачи, которым нет места в общечеловеческом будущем, и что молодые афганцы — заведомые военные преступники, каждый из которых заслуживает если не реального уголовного суда, то общественного презрения и клейма убийцы. Старикам, воевавшим в ВОВ, дают вне очереди льготный дефицит — и надо было бы, чтоб борцы с привилегиями тыкали пальцем, вот, мол, этот сталинист перехватил «Оку» с ручной коробкой у честного гражданина, а когда афганцу тетка в военкомате скажет «Я тебя туда не посылала», демократический митинг на Манежной ответит хором — И мы, и мы не посылали, будь ты проклят. Какая-нибудь прогрессивная рок-группа спела бы песенку о родителях погибшего солдата, консервативных совках, которые сами виноваты, что их сын погиб в далекой стране. В КВН бы шутили о туповатых старичках, которые в своем Сталинграде орали «За родину, за Сталина». Уж в этом-то точно никакой фантастики нет, и при должной политической хитрости (и если бы в тогдашнем СССР существовала профессия политтехнолога) проще простого было бы настроить оба ветеранских поколения против любых реформ, и в августе 1991-го колонны ветеранов ВОВ вышли бы на демонстрацию в поддержку ГКЧП, а более активные афганцы отправились бы к Белому дому избивать его защитников. Но ничего такого не было, более того — на выборах 1991 года Ельцин себе в вице-президенты позвал медийного героя Афганистана Александра Руцкого, а, придя к власти, озаботился завоеванием лояльности и старых ветеранов, и молодых — первые даже в самые суровые годы рыночных реформ получали все новые и новые социальные льготы, а вторые — наряду с церковными иерархами и спортсменами приобрели особый коррупционный ресурс в виде налоговых и таможенных льгот.
Об этом ведь даже не нужно читать книги или изучать архивы, все — совсем недавно, на памяти ныне живущего поколения. И тот, кто сегодня в эмиграции ли, внутри ли России всерьез думает или о свержении Путина, или о том, как добиться перемен на следующем витке эволюции режима — он ведь просто обязан думать об отношениях с ветеранами нынешней войны.
Начиная, между прочим, с названия, которого у нее как будто бы и нет — «российско-украинская война» не прижилось, видимо, потому, что антипутинская публика боится уравнять агрессора и жертву, просто «украинская война» — тоже, видимо, слишком россиецентрично звучит, не годится; «полномасштабное вторжение» из эмигрантских медиа — какая-то бюрократическая мертвечина, вот и выходит, что самое жизнеспособное название для этой войны, уже прижившееся, узнаваемое и эксклюзивное — путинское «СВО», и с этим «эс-вэ-о» как-то придется жить и много лет потом, оно уже в русском языке, и адекватной замены ему нет.
Сами ветераны, а также их родные, близкие и сочувствующие — социальная группа, уже более массовая чем афганцы, а ветеранам ВОВ она хоть и уступает, но уже не на порядки, ненамного. За два с половиной года, если почитать антивоенные медиа типа «Верстки» или «Астры», уже скопилось достаточно фактического материала, позволяющего судить, каких размеров счет у многих из воевавших к путинскому режиму, и то, что имеющиеся претензии вообще никак не политизируются, можно считать аномалией — хотя все логично, вопрос только, это в бездарности антипутинских лидеров дело, или они сознательно тайно работают на режим.
О том, что уже сейчас между фракциями воюющей части общества существуют неразрешимые противоречия, проще узнать от зет-военкоров, чем из антипутинских медиа. Ни ненависть бойцов к генералам-мясникам, ни обреченность мобилизованных воевать до конца (а кто из тюрем — те возвращаются домой!), ни демонстративная привилегированность кадыровцев — ничто не конвертируется в политический конфликт, ничто не делается антипутинской программой. Но и ворчать по этому поводу в конце третьего года войны — глуповато, наверное. Другой вопрос, что ветераны и их близкие останутся особой социальной группой с особыми интересами вне зависимости от того, готов ли кто-то политизировать их сегодня. На политической карте России и тридцатых, и сороковых годов XXI века это сообщество занимает особое место, и нынешние путинские эксперименты с рекрутированием ветеранов во власть или с фондом «племянницы» Анны Цивилевой выглядят только как очень приблизительный набросок возможного ветеранского будущего, необходимым условием которого остается монополия нынешней власти на взаимодействие с ветеранами. Сможет ли кто-то говорить с ними убедительнее, чем сегодня говорит Путин — главная политическая интрига ближайших лет. Без ветеранов Путина не свергнуть, эмигрантская оппозиция их игнорирует, но, может быть, найдется в нынешней номенклатуре какой-нибудь «Ельцин», которому удастся опереться на них в будущих, непредставимых пока, но ведь и неизбежных политических конфликтах.