Понятно, что завтра никто и не вспомнит слово «Коркино», такие сюжеты в архив уходят моментально; собственно, когда главной новостью следующего дня оказывается поимка админа телеграм-канала, призывавшего к беспорядкам — это уже вполне надежный показатель того, что ситуация приведена в норму, а все, что было накануне, уже проходит по категории страшного сна — убийство таксистки предположительно цыганами, толпа и стрельба у цыганских домов, вмешательство спецназа и самая впечатляющая картина уличного противостояния, когда все запретительные законы и сопутствующие им страхи вдруг перестают действовать, и граждане начинают выяснять отношения уже даже не с цыганами, а непосредственно с государством.
И если наутро никаких беспорядков уже нет, и пойман не только админ неизвестного канала, но заодно и подозреваемый в убийстве таксистки (его задерживала не полиция, а прямо ФСБ!), и волнения не перекинулись на соседние районы, и даже губернатор не сказал какую-нибудь раздражающую глупость, которая бы только разозлила толпу, вместо него с народом разговаривает прилетевший из Москвы зам генпрокурора, а начальник местного ОВД вообще отстранен — стоит признать, что со времен Кондопоги, оказавшейся чуть ли не единственным за двадцать лет незабытым топонимом межэтнического противостояния, государство научилось технично и эффективно купировать вспышки русского бунта по криминально-межнациональным поводам. Рассказывая о коркинских стычках с цыганами, пресса вспоминает пятилетней давности противостояние с той же этнической группой в Чемодановке под Пензой, когда тоже вначале было остро, но потом власть всех успокоила. Разделенные годами тишины разрозненные эпизоды (сюда же, кстати — и прошлогодний Дагестан с евреями) трудно воспринимать как цельную картину непрерывного гражданского противостояния, но все ведь познается в сравнении, и если одновременно с событиями в Коркине антипутинская общественность продолжает спор о том, заслуживает ли понимания и прощения воровство в «Пробизнесбанке», то можно заметить, что с точки зрения причинения государству неудобств и неприятностей восставшее Коркино выглядит гораздо убедительнее любых финансовых аналитиков из твиттера.
Государство действительно научилось оперативно гасить межнациональные вспышки в разных концах страны — давно отработано и силовое вмешательство, и медийное успокоение общественности, и ручное управление местными полицейскими структурами, когда вдруг оказывается, что раскрыть резонансное преступление и поймать виновных не так уж и сложно. Но угроза, с которой (пока) удается справиться — это все равно угроза. Коркино вновь, в очередной раз доказало, что самым слабым местом российского государства остаются межнациональные отношения. Ни один другой конфликтный повод не способен за несколько часов превратить самый тихий (по нашим временам — тыловой) город или поселок в горячую точку. Не существует сравнимых с этим способов дестабилизации обстановки в России.
Да и история учит тому же самому. Вопреки концепции Вячеслава Володина, не фильм «Интердевочка», а регулярные конфликты на национальной почве стали, по крайней мере, одной из ключевых причин крушения Советского союза. Пока в Москве снимали прогрессивное кино, а в печати разоблачали давно умершего Сталина, по окраинам люди раз за разом, начиная с Алма-аты 1986 года, обнаруживали, что кроме прежнего репрессивного давления нет ничего, что оправдывало бы их сосуществование с другими народами. Крайней формой противостояния стала затянувшаяся на тридцать лет война в Нагорном Карабахе, но в ее тени остались многие, в какой-то момент пошедшие непрерывным потоком конфликты наподобие резни в Фергане, когда, по выражению одного из тогдашних начальников, из-за тарелки клубники на рынке началась полноценная этническая чистка. Только относительное спокойствие в центре не позволяет воспринимать СССР конца восьмидесятых как пространство полноценной гражданской войны, но крови, пролитой тогда, вообще-то достаточно, чтобы опровергнуть стереотипное представление о бескровном крушении государства.
Когда сейчас за сутки удается остановить волнения в Коркине, стоит иметь в виду, что с этим справляется всесильное полицейское государство, диктатура, способная удерживать под своим контролем практически все. Будь оно чуть послабее (а разве не этого сегодня хотят критики Путина, разве не этого хотим мы?), у него не окажется под рукой или спецназа, или зама генпрокурора, или еще чего-нибудь, и все пойдет иначе. И значит, выбор, которого у России пока нет, но который более реалистичен, чем выбор между диктатурой и демократией западного типа — это выбор между нынешней путинской полицейщиной и тем, когда без нее люди смогут жечь цыганские дома вместе с их обитателями, не опасаясь, что их за это кто-нибудь накажет.
Чем это считать — кощеевой иглой российского государства или сознательно заложенными (или сохраненными с советских времен) минами замедленного действия — вопрос философский, но в любом случае выбор между полицейщиной и погромами, пусть и навязанный, входит в обязательный пакет с любой возможной демократизацией. Коркинские цыгане — только малая часть общей картины, понятно, что через запятую в перечне угроз должен стоять и мигрантский вопрос, и кавказский (а отдельно чеченский), и, что, может быть, важнее всего, русский вопрос в российских этнократиях.
Исторический выбор, маячащий на горизонте, можно сделать и в пользу полицейщины — условно, и Юлии Навальной, когда она станет президентом, придется учиться разгонять антицыганские акции или воевать на Кавказе, — и наоборот, — посчитав, например, что если будущей кровью оплачивается ликвидация репрессивного режима, то, с учетом чудовищности режима, цену можно считать и приемлемой. Ответ может быть каким угодно, но избегать его вообще — худший выбор.