Это ведь даже сенсацией не было — кто вообще заметил 2 октября, что Путин подписал закон о поправках к УПК и закону о военной службе? Об этих поправках больше, хотя тоже не сказать чтобы много, писали в сентябре, когда их в первом чтении приняла Госдума, и даже если фамилии авторов законопроекта выглядели впечатляюще (что вносят Крашенинников и Клишас, то обязательно будет принято, их голосом с Госдумой говорит администрация президента), сама, наверное, фантастичность этой идеи не позволяла отнестись к ней всерьез; в конце концов, новости формата «в Госдуме предложили» давно воспринимаются как заведомый мусор. И еще скорость: первое чтение было 18 сентября, а первый известный случай правоприменения — меньше чем через месяц, 15 октября.

Хорошая, между прочим, иллюстрация к зависимости общественного мнения от медиа, тем более что здесь пропаганда и антипропаганда сработали почти слаженно, и кстати — если бы, допустим, Соловьев посвятил несколько своих программ тому, как здорово, что такой закон наконец принят, может быть, эмигрантская пресса тоже среагировала бы, отталкиваясь как раз от Соловьева — смотрите, мол, за что он агитирует. А он не агитировал, он молчал, и этого как будто оказалось достаточно, чтобы и в антипутинском мире никто не возмущался, и неполный месяц между внесением проекта и новой жизнью прошел в полной тишине, которая вообще-то стоит, чтобы ее нарушить каким-нибудь набатом, если бы кто-нибудь на него еще был способен.

Итак, о чем речь. Новый закон радикально расширяет допустимость приостановки уголовного дела, добавляя к уже существующим основаниям (до сих пор было — если обвиняемый смертельно болен, или скрылся неизвестно куда, или живет за границей) контракт с вооруженными силами в период мобилизации или военного положения. Для решения суда об освобождении от уголовного преследования, согласно принятым поправкам, достаточно ходатайства от командира части или начальника призывного учреждения. Закон уже начал работать — в Чите ветерана «Вагнера» со знаковой фамилией Патрушев (он уже сидел за изнасилование и убийство, и из четырнадцати присужденных лет отсидел девять, завербовашись из колонии на войну) отпустили из СИЗО на фронт, приостановив уголовное дело по покушению на убийство и разбою, возбужденное после того, как Патрушев попытался угнать автомобиль, напав на его владелицу и нанеся ей шесть ударов ножом (женщина выжила).

С учетом пригожинского (и не только — потом же придумали «Шторм Z») опыта даже как будто логично, в самом деле — если колонии успешно разгрузили, то почему бы не разгрузить таким же способом и СИЗО, которые, как известно, хронически переполнены. Но понятна и разница. Отправка на фронт осужденного из колонии — хоть и с натяжкой, но все же ближе к продолжению наказания, сокращение срока компенсируется вероятностью погибнуть, настолько высокой, что это можно воспринимать даже как форму смертной казни, кто-то, конечно, и домой вернется, но на каждого вернувшегося придется сотня погибших, ну и почему бы возвращение одного из сотен не воспринимать как обычное помилование, тем более что с помилованиями в путинской России и так сверх меры сложно. Ну и вообще, человек осужден и наказан вручением его судьбы в руки государства, а уж как оно его судьбой распоряжается — да можно и сказать, что его дело, отношения государства с обществом располагают к тому, чтобы не делать вид, что по ту сторону приговора кого-то всерьез заботят права человека и бесценность его жизни.

У разгрузки следственных тюрем философия другая, и здесь важнейшее отличие — война начинается не по ту сторону приговора, а по эту, то есть на войну отправляют не преступника, а обвиняемого, предлагая или даже заставляя его пожертвовать своим правом на состязательный суд и возможную доказанную невиновность. Напрашивается допущение, что контракт с минобороны для обвиняемого сам по себе подразумевает признание вины, и отсутствие приговора в такой конструкции будет мало кого всерьез интересующей формальностью — дело раскрыто, а преступник приговорен к войне, все в порядке. Но даже с такой точки зрения ситуация оказывается заведомо антиправовой — давно ли признание стало царицей доказательств (и знаете ли вы, что даже сталинский прокурор Вышинский, с которым эта фраза у всех ассоциируется, приводил ее в своих работах лишь как пример недопустимого буржуазного подхода)? Есть множество вариантов, при которых и невиновный будет готов признать вину. Заплатили за самооговор, принудили к нему силой, взял на себя вину за групповое преступление, невыносимость условий в СИЗО, да даже простая человеческая депрессия, что угодно. Когда на войну уходит осужденный, можно возмущаться, что виновный в преступлении избежал тюремного наказания. Когда возможность контракта вмешивается в сюжет на стадии следствия, вполне может быть, что преступник избежал наказания в принципе — не потому, что ушел на войну, а потому, что тот, которого посадили в СИЗО и потом отправили на фронт, оказывается наказан за него.

Дополнительным актом изнасилования права выглядит и фактическое наделение функциями судьи командира части или военкома, и дело даже не в том, что командир и военком не обладают достаточной квалификацией, это-то, допустим, у нас уже никого не волнует. Но само делегирование ключевых полномочий непонятно куда, за колючую проволоку и железные двери частей, в абсолютную закрытость и непрозрачность — это уже не легализованная смертная казнь, а легализованная коррупция, причем размытость формулировок (в законе же не написано, например, что за контрактом можно обращаться только в военкомат по месту совершения преступления) легализует и конкуренцию на этом коррупционном рынке — в зависимости от своих возможностей арестованный может выбирать либо самого дешевого командира, либо наоборот — такого, который позволит ему воевать «как Пашаев» или «как Блиновский».

Да и сам по себе предлагаемый алгоритм государственного поведения в случае преступления, когда вместо неотвратимости наказания преступнику предлагается выбор — тюрьма, война или взятка, — это новая реальность, в которой цена преступления делается максимально доступной, практически до нуля — можно же представить себе и человека, который сам хочет на войну, и к этому его желанию теперь прилагается (приятный?) бонус — по дороге на фронт можно кого-нибудь убить или хотя бы изнасиловать, и тебе вообще ничего за это не будет. Когда-то Юрия Даниэля посадили за книгу про «день открытых убийств» — время перечитать, теперь это реализм.

Будет ли преувеличением назвать происходящее конституционным переворотом? В 2020 году не решились корректировать первую главу конституции, в которую вписаны базовые принципы правового государства, но, как видим, отказ от них в наших условиях возможен и без конституционных формальностей. В одностороннем порядке государство отказывается от своих обязательств и по судебным процедурам, и по самой защите безопасности граждан. По пригожинскому опыту известно, что на фронт отпускают далеко не всех — политзаключенным, например, такая возможность недоступна, и целевой аудиторией новых внеправовых норм оказываются прежде всего те, кого судили или собирались судить за преступления против личности. Формула первых советских лет о «социально близких» спустя сто лет после большевиков оказалась востребована путинизмом — да, между женщиной, которую резали в Чите, и тем, кто ее резал, российское государство выбирает не задумываясь. На лояльность или благодарность той женщины оно, вероятно, давно не рассчитывает, а человек с ножом докажет свою лояльность на фронте, все честно.

В этом, наверное, и дело — все честно. То есть реальным общественным потрясением это все было бы, если бы Путин сейчас разрушал настоящее право и настоящий суд, а не то, чем эти вещи стали в России в период его царствования. Когда судья ничем не отличается от военкома, какая разница, кто из них выносит приговор? Когда тюрьма — это настолько ад, что и война воспринимается как спасение, кто всерьез будет возмущаться, что людей лишают права на тюрьму? Когда государство само по себе давно стало преступной группировкой, кого удивят его эксперименты по криминализации общества?