Советский промышленный город, за который бьются месяцами, гибнут тысячами, сравнивают его со Сталинградом или Верденом, объясняют его стратегическое значение и, в зависимости от стороны, радуются или скорбят, когда над обугленными пятиэтажками после бесконечных боев поднимается российский (чаще советский, «знамя победы», дань государственному фетишизму путинских времен) флаг. Первым был Мариуполь, потом, кажется, Северодонецк, а уже Бахмут, наверное, потерялся бы в остальных новостях, если бы не истерики Пригожина. Теперь Угледар; это ему теперь конкурировать за внимание вовлеченной аудитории с израильскими новостями, расследованием Максима Каца, государственной борьбой с абортами и о чем там еще пишут в эти дни. Шансов у Угледара мало, безликое название не запомнится. Дальше, наверное, будет Покровск или Торецк, о которые тоже никто не споткнется, пролистывая завтрашние новости. Война окончательно слилась с фоном, в каком-то смысле даже закончилась, если иметь в виду, что настоящая война подразумевает абсолютную вовлеченность, неотрывное взволнованное слежение, полную привязку к жизни хоть в тылу, хоть в эмиграции.

Признайтесь уже — вам нет никакого дела до войны. Она идет, она ежедневно уносит жизни, но она не скажет о себе ничего нового, про нее все понятно и все известно, и не может, наверное, быть уже ни побед, ни поражений, ни военных преступлений, ни потерь, которые всерьез могли бы заставить отвлечься от чего-то более животрепещущего, чтобы склониться над картой фронта у Угледара. В каком-то смысле и равнодушие можно интерпретировать как форму антивоенного протеста, но даже и этот эпитет, — антивоенный, — давно утратил смысл, разбившись о неоднозначность толкования, потому что одни говорят, что быть за мир значит требовать немедленного прекращения огня, а другие считают миром только полное изгнание российских войск с общепризнанной украинской территории, попадая в такую, что ли, петлю — считая, что нужно воевать дальше, ты как будто соглашаешься с тем, что нужно ждать, пока Путин возьмет еще сколько-то важных для Украины городов, и прекращать огонь придется в менее выгодных для Украины условиях — ну и какой в этом смысл?

И в этом, видимо, и секрет, смысл — последнее, что стоит искать в происходящем. Ценностная составляющая, как будто бесспорная в первый военный год, проиграла общевоенному аду, политическим интригам (сожрали Залужного, убили Пригожина — ну да, разный уровень гуманности, но так-то одна и та же история), международной конъюнктуре. Так, наверное, происходит с любой затяжной войной, и в дураках сейчас прежде всего те, кто верил в уникальность именно этой, в битву добра и зла, в решающее противостояние, которое должно разрешиться, открыв перспективы чему-то совсем новому и долгожданному. Такое описание, очевидно, уравнивает стороны, что действительно недопустимо, о разнице между агрессором и жертвой никто не забывает, но все же давайте уравняем их, и пусть недопустимость этого сама по себе будет антивоенным аргументом — если в проигрыше и агрессор, и жертва, то разве это не говорит о том, что заканчивать войну нужно было еще вчера?

Призывы к миру, впрочем, лишены смысла так же, как и сама война. К кому обращаться — к Путину? О да, он услышит и поймет. Лев Шлосберг придумал «партию чужой крови», основываясь на том, что уж с болельщиками-то можно вступить в диалог, но не преуспел — в итоге у него теперь обыски и уголовное дело, и те, кого он обвинял в желании воевать чужими руками, наверное, тихо злорадствуют по его поводу или, что даже вероятнее, просто забыли о нем, поставив напротив имени галочку — мол, подыгрывает Путину, призывает Украину сдаться. Но даже если призывает — она ведь не услышит, и это вполне очевидно, а раз так, может быть, и призыв, обращенный в никуда, не настолько криминален?

Российское общество с довоенных еще времен находится в том положении, когда любые политические решения принимаются без его участия и, как правило, вопреки его интересам. В какой-то момент стало модно говорить о выученной беспомощности, якобы благодаря которой власть ведет себя, не оглядываясь на людей. Преодолевали беспомощность в мирное время — митинги, выборы, что там еще было, — преодолеть не получилось и не могло получиться, ну и наверное, стоит осторожно уточнить — если факт беспомощности подтверждается многими годами опыта, то, наверное, это беспомощность не выученная, а обыкновенная, основанная на объективном соотношении общественных сил? И значит, любое «что делать» ведет в тупик (в котором тебя давно ждут обустроившие его для себя оппозиционные лидеры, медиа и прочие заинтересованные стороны). Только ждать, чем кончится. Только уклоняться от того, чтобы и тебя куда-нибудь затянуло. Но, ожидая и уклоняясь — не забывать о том, что каждая минута, проживаемая сейчас, сочится кровью, и любая новость, даже какая-нибудь хорошая, все равно будет частью контекста, условно — в московском зоопарке панда Катюша, а где-то там бомбой ноги выдрало у Петрова поручика. Невозможность ощущать трагедию так же остро, как весной 2022 года, не делает трагедию меньше, смерть три года назад и смерть сейчас друг от друга не отличаются, смерть так и будет смертью, и смертей по-прежнему на целую войну больше, чем могло бы быть. И просто помнить об этом, думать об этом, даже когда кажется, что есть что-то более важное и увлекательное, то есть сохранять адекватность и не принимать войну как должное — это ведь уже сопротивление, и может быть, именно его, а не чего-то другого сейчас и не хватает.