Понятно, что от исламистских терактов никто не застрахован, но зарезанные фсиновцы в нашем контексте оказываются ближе не к израильским заложникам, убитым ХАМАСом, и не к жертвам исламских радикалов в Европе, а к разоренным войной курским поселкам — распадается сам образ той Российской Федерации, которая была всегда, и к которой можно было как угодно относиться, но она была, существовала. Неэффективное и неповоротливое, недемократическое и неправовое, но в любом случае государство, кто это оспорит? А сейчас и оспаривать нечего — вдруг оказалось, что государство существует исключительно в тех пределах, когда его никто не трогает, не колышет ветер неустойчивые конструкции, а чуть колыхнет — и уже нет ничего, и только безумный Апти Алаудинов скачет по выгоревшей пустоши.

Некоторый медийный перекос в неподцензурном пространстве (когда более-менее слышным голосом обладают недовольные с довоенным стажем) располагает к тому, чтобы, противопоставляя нынешнюю Россию той, которую мы потеряли в 2022 году, скучать по прежним проявлениям свободы, по тем областям человеческого, в которые государство раньше не вторгалось, а теперь их вытоптало, а дальше предметом спора может быть только реальность приемлемой жизни в «эпоху Урганта» — люди ведь скучают в том числе и по утраченной возможности не замечать то, что было и тогда — репрессивные практики, милитаризацию, ежедневное усиление автократии с то и дело добавляющимися признаками чистой диктатуры. Но это именно перекос, необоснованная генерализация, может быть, тысяч человеческих судеб в ущерб остальным миллионам — буквально то, на чем когда-то и Кремль успешно играл, противопоставляя протестную «Болотную» лоялистской «Поклонной».

Но если выйти за пределы протестного пузыря — вот точка А, лет хотя бы пять назад, и точка Б (еще только промежуточная, не финальная) в этом августе. Идет по похорошевшей Москве 2019 года человек в гражданской одежде, но с узнаваемой выправкой — кто он, офицер военно-космических сил, вернувшийся из Сирии (бомбил там пустыню, жизнью, конечно, рисковал, но не так чтобы плакать и молиться — без ада), или полицейский оперативник, да хоть бы и эфэсбешник, хоть бы и фсиновец — они же, эти с выправкой, и были в России настоящим средним классом, вполне благополучные граждане с большей, чем в среднем по обществу, уверенностью в завтрашнем дне — деньги нормальные, какая-нибудь недвижимость как минимум в Черногории, ранняя пенсия и что там еще полагается. А проходит пять лет, и как-то с очень большой вероятностью — ни уверенности, ни благополучия, ни даже жизни; если офицер ВКС — ходят слухи, что ими на фронте комплектуют пехотные соединения, ну и вообще понятно, что такое быть военным тогда, и что такое сейчас. У недовольных (и поэтому неблагополучных) за два года сложился понятный протокол действий — уехать, затаиться, что угодно, — а у человека в погонах вообще никаких вариантов, такие новые восьмидесятые, когда утром ты товарищ майор, а вечером уже черт знает кто и непонятно, что делать.

Нагнетать не будем — и на фронте погиб далеко не каждый, и исламистские вылазки, в сущности, мало кого касаются, но не в этом же дело. Та уверенность в завтрашнем дне, которой у обычного человека, наверное, никогда и не было, человека государственного покидает именно сейчас. Кто не верил в государство, тем проще, а у кого на него вся жизнь замыкается — им-то каково. Курская область, волгоградская колония, а если не брать последние новости, то в целом — война и все, что ей сопутствует, да и «Крокус» туда же; раз за разом государство обнаруживает свою несостоятельность, и та привязанность к нему, на которой у государственных людей все держалось, тянет теперь куда-то на дно. Пока, наверное, не сильно, но тянет, и динамика не меняется уже два с половиной года.

Недовольный российской властью человек, наверное, мечтает о падении режима Владимира Путина, и нетрудно объяснить, почему — будет новый 1991 год, будет новая жизнь, в которой будут шансы заново найти себя, принести пользу и обществу, и себе (если уехал — вернуться, как говорят, «первым рейсом») — ну, понятно. Но это все — именно желания того рода, которые, если сбудутся, будет хорошо, а нет — так нет, ты же на самом деле уже как-то свыкся, живешь исходя из того, что государства у тебя нет, все надежды — глубоко формальные на самом деле, необязательные. Никто не вернет твой 2019-й — да не очень-то и хотелось.

А у государственного человека надежд нет. Ему тоже никто не вернет его 2019-й, но это ведь совсем другой 2019-й. В 2019 году росгвардеец разгонял в Москве митинг и ходил довольный, а теперь и митинга нет, и вообще нет той жизни, а завтра что будет? Тот, кого бил росгвардеец, уже пережил свое пепелище, обустроился на нем и будет жить, а росгвардейцу его пепелище только предстоит. Путин тащит страну куда-то в ад, но кого именно он тащит — у человека антипутинских взглядов, как правило, все ниточки, за которые Путин может тянуть, давно оборваны, а у государственного человека не ниточки, цепь. Падение Путина для антипутинского человека — необязательная мечта, а для человека в погонах — вопрос выживания. Путин ведь гробит именно их, именно их жизнь он сейчас ломает, а не тех, кто давно против. Прекрасная Россия будущего с демократическим устройством, открытая для мира, свободная — нет ведь на самом деле никого, для кого она была бы жизненной необходимостью. Свою Россию — и будущего, и настоящего, — на самом деле потеряли прежде всего те, чья жизнь была привязана к государственному интересу, в том числе к коррупции, в том числе к полицейщине, в том числе и к военщине — на парадах и на распилах, но не в могилах и не на фронте. Людей, которые с государством давно распрощались, спасать уже не нужно, это государственным людям пора бы спасаться — Путин ведь их прежде всего погубит, не нас.