«Один день — одно имя». Правозащитная формула начала десятых уже не работает, имен давно больше, чем дней, и количество арестов, приговоров и объявлений в розыск закономерно перешло в качество, когда уже не имеет значения, кто именно в очередной день стал жертвой государства — обвиняемые сидят в тюрьме, подозреваемые ходят по улицам, чаще всего не догадываясь, что завтра придет их очередь. Объектом репрессивного давления стало уже все общество, и даже консенсус по поводу того, что есть вещи, которые не стоит произносить вслух и тем более писать в интернете — этот консенсус выглядит запоздалым, тюрьма теперь открыта на вход для всех, и нет жизненной стратегии, которая могла бы гарантировать, что новым именем в репрессивной хронике завтра не станет твое.

Равнять тех, кто сидит, и тех, кому блокируют счета в связи с неожиданно (но очень кстати на фоне очередного скандала, как у певицы Ионовой) открывшимися налоговыми задолженностями — это оскорбит и сидящих, и жертв «чудовищных ошибок», да никто и не равняет, понятно, что это очень разные сюжетные линии, и те люди из российского шоу-бизнеса, которых на очередном витке укрепления государственной нравственности подвергают отмене, сами никак не ассоциируют себя с теми, чьи отношения с государством привязаны к политическому контексту и войне.

А те люди, у которых до сих пор все хорошо, могут не воспринимать происходящее с Ионовой или с Ивлеевой как угрозу для себя — у них, наверное, нет проблемы с наркотиками (или не умерла бабушка), они не трогают промежность, находясь на сцене, и в «голой вечеринке» не участвовали. Осторожность или везение помогли им избежать неприятностей в период всеобщей растерянности в начале войны, и сейчас они, — коллективный Константин Богомолов, — уверенно чувствуют себя бенефициарами наступивших новых времен.

Возможно, некоторую нервозность придает этим бенефициарам непрекращающийся зуд (z-z-z-zуд) со стороны тех, кто к новому времени готовился задолго до его наступления, чувствует себя полноправным, наравне с самим Путиным, творцом этой реальности и недоволен тем, что объективно существующие заслуги ни в какой серьезный успех не конвертировались. Коллективный Захар Прилепин третий год недоумевает, почему в его сбывшейся мечте полагающееся ему место занимают все те же бывшие либералы — или «новые тихие», которых бы давно разогнать, но почему-то никто не разгоняет.

Все разные, всех невозможно собрать вместе даже в воображении. Прилепин и Богомолов презирают друг друга, но оба, конечно, не представляют себя на месте Ионовой с заблокированными счетами, а Ионова, в свою очередь, наверняка просто никогда не слышала о Жене Беркович, а если бы услышала, то даже с поправкой на свои нынешние неприятности не подумала бы, что жизнь им обеим, пусть и с разной силой, ломают плюс-минус одни и те же люди, одна и та же власть, а переход из одной категории в другую — из довольных в недовольные, из недовольных в отменяемые, из отменяемых в сидящие, — в каждом конкретном случае возможен вследствие самых незначительных поступков или слов. Ионова (или Ивлеева) сядет, Богомолов лишится театра, Прилепина заденет какая-нибудь очередная антикоррупционная кампания, как в Минобороны. Все действительно разные, но уязвимость — одна на всех, и один на всех источник угрозы, один враг — государство, власть, персонально Владимир Путин. И спокойнее всех, увереннее всех теперь чувствуют себя те, кто уже сидит — остальным-то это только предстоит, а ожидание всегда невыносимее того, что уже случилось. И тут оказывается, что обычный оппозиционер, который против Путина, и артист, против которого вдруг оказывается сам Путин, находятся по одну и ту же сторону общественного конфликта. Строго говоря, с некоторых пор у нас все по эту сторону, по ту — только эфэсбэшники да Кадыров, а даже по поводу минобороновских генералов уже есть сомнения.

Здесь нет повода для надежды на то, что все уязвимые однажды соберутся вместе и что-нибудь сделают — не сделают, конечно. Но при минимальном ослаблении режима, чем бы оно ни было вызвано — военными неудачами, экономикой, кризисом власти, — даже Ионова, помня об отобранных деньгах и об угрозах Мизулиной, окажется таким оппозиционером, что Мария Певчих позавидует. Владимир Путин, доводя свою систему до совершенства, сделал ее такой, что даже люди, играющие по правилам, не могут быть довольными или уверенными в себе, и естественным состоянием человека, соприкасающегося с системой даже как будто на взаимовыгодных условиях, оказывается простая человеческая ненависть и к системе, и к персоналиям, управляющим ею — к армейскому командованию и спецслужбистским надсмотрщикам, к менеджерам администрации президента, к самому Путину. Да и остались ли люди, о которых можно было бы сказать, что они играют по правилам — правил-то нет, и как раз «голая вечеринка» (и рифмующееся с ней «оскорбление металлургов») в этом смысле убедительнее любого протестного сюжета. О том, что надевать на член носок или трогать промежность нельзя, становится известно постфактум, и никто не объясняет причин такой жесткой реакции — как будто что-то глубоко личное у кого-то очень важного — у самого Путина, что ли?

Довоенная общественная конфигурация допускала максимальное разнообразие форм лояльности — можно было быть Владимиром Машковым, можно — Чулпан Хаматовой или вообще Алексеем Венедиктовым. Сейчас все прежние формы лояльности упразднены, осталась одна, основанная на насилии, уравнивающем всех и в страхе, и в ненависти, и в формулу «Один день — одно имя» наряду с буквальными жертвами государственного террора вполне укладываются и кандидаты в жертвы — те, кого после очередной «голой вечеринки» или «оскорбления металлургов» подвергают организованной травле, и те, кому это только предстоит. Потому что дни разные, а имя давно уже одно — собственно Россия, субъект противостояния — именно она.