Предлагая учредить литературную премию, которая бы давала «ежегодные образцы жанра», кириенковский заместитель по вопросам культуры Новиков сравнивает ее со Сталинской премией. Тяга нынешнего российского начальства к реконструкции советских практик известна, но хватает и поводов убедиться, что советский идеал для нынешнего государственного менеджмента недостижим, вероятно, потому, что для воссоздания советского оригинала нужна и советская система, основанная совсем не на тех принципах, по которым живет нынешний российский режим — буржуазный, капиталистический, деидеологизированный и гораздо более рациональный, чем то, что было у большевистской «миллениаристской секты».
Но, может быть, эти аргументы уже растеряли силу? В конце концов, время не стоит на месте, и за два с половиной года российская власть заметно продвинулась в том числе и в духовном направлении; если раньше можно было уверенно говорить, что с идеологией у них ничего не выйдет, потому что они там все про бабло, то теперь именно на этом месте и запнешься — уж бабла-то они в этой войне потратили без счета, доказав, что практические соображения могут и отступить перед какой-то сверхцелью. Поводов относиться к российской правящей группе как к секте буйнопомешанных за это время появилось достаточно, и даже если конкретный Новиков остается хладнокровным практиком — он ведь сам по себе не более чем инструмент в руках своего начальства, которое время от времени действительно улетает в свой космос, и этот безумный полет, очевидно, должен сказываться и на сфере казенной культуры.
Допустим, это именно так. Но и с рациональной точки зрения советская традиция у них не воссоздается — как у художников, которые, играя в историзм, неизбежно упираются в эклектику.
«Вернуться в СССР» — пустая фраза. СССР 1941 (который им, очевидно, нравится больше всего), 1983 (чекистский рай времен Андропова, фетишизируемый поколением Путина-Патрушева) и, скажем, 1937 года (давайте не забывать о нынешних репрессиях) — это принципиально разные страны. В них по-разному устроена сама власть, разные отношения между ней и обществом, разные пределы допустимой с государственной точки зрения свободы. 1983 — это не только облавы в парикмахерских и банях, не только противостояние вокруг «Першингов» в Европе, но еще и Пугачева (да что Пугачева, «Машина времени»!) на эстраде, и даже Тарковский с Любимовым, главные символы культурного либерализма брежневских времен, еще не стали невозвращенцами. 1941 — не только битва за Москву и не только Шостакович в народном ополчении, но еще и союзничество с англосаксонским Западом, фактический отказ от привычной марксистско-ленинской риторики в пользу наивного национализма, а если чуть дальше по военному таймлайну — то и роспуск Коминтерна, и легализация церкви и много еще всякого такого, за что раньше могли и расстрелять. Ну и 1937 — большой террор, а на фоне — столетие гибели Пушкина, полеты Чкалова (угадайте куда) и непредставимые при раннем большевизме компромиссы с обывателем — «жить стало лучше, жить стало веселее».
В какой Советский союз хочет вернуться путинская власть? Чиновник Новиков со своими культурными инициативами, очевидно, не имеет ответа. Его концепция государственной политики в области культуры выглядит вторым изданием левого радикализма двадцатых годов, чистым РАППом — отталкивание «попутчиков», «одемьянивание» поэзии, «призыв ударников в литературу», концепция «союзник или враг». Но идея Сталинской премии — это более поздние годы (начиная с 1940) и совсем другой идеологический подход, принципиально антирапповский, подразумевающий не идеологическую чистоту, а скорее апроприацию, заявку на наследование той культуре, которая не привязана к партийности, существовала до нее и от нее не зависит. Награждая произведения, советская власть не столько демонстрировала, что именно они лучше всего соответствуют текущим политическим требованиям, сколько доказывала, что именно она (и именно потому, что она советская, коммунистическая) эффективнее всех оберегает и поощряет тех художников, которые при царизме или на Западе прозябали бы никому не нужными. Первыми лауреатами Сталинской премии по литературе в 1940 году стали Михаил Шолохов с «Тихим Доном» и Сергей Сергеев-Ценский с «Севастопольской страдой» — авторы, фактически игнорировавшие любые требования партийности в литературе, к «социалистическому реализму» имевшие отношение совсем формальное, Сергеев-Ценский к моменту награждения воспринимался как ветеран дореволюционной литературы — публиковался с конца XIX века, и «Страда», исторический роман о Крымской войне, не имела вообще никаких отличительных черт советской книги. Если бы в СССР существовала «рапповская» литературная премия, то ни один из сталинских лауреатов ее бы просто не получил — ни Алексей Толстой, ни Эренбург (лауреаты 1941 года), ни тем более номинанты по категории критики, в которой награждали вообще никак не привязанных к социалистическому строительству авторов-эскапистов типа Ильи Грабаря (за биографию Репина) или Игоря Глебова (биография Глинки). Вручал бы Сталинские премии Новиков, он бы спросил, как Грабарь и Глебов служат нуждам СВО, влияет ли их работа на количество заключивших контракт с Минобороны, укладывается ли содержание их книг в установки из последних выступлений Владимира Путина — и поскольку ответ на все вопросы, очевидно, отрицательный, премия уходит — ну, наверное, певцу Шаману во всех номинациях.
Тут, очевидно, самое время вспомнить о буржуазно-монетаристской стороне наших новых рапповцев. Поощряемая государством культура сегодня — это прежде всего деньги, и в этом смысле идеи Новикова не такие уж и левые, скорее — классическая традиция меценатства, обладатель ресурсов ищет творцов, способных произвести то, что ему нравится, и делится своими ресурсами с ними. Другой вопрос, возможно ли меценатство в условиях монополизма, когда творец, в общем, лишен выбора — либо он соглашается на условия мецената, либо лишается возможности работать в принципе. Это может выглядеть похоже на советскую модель, но снова нет — в советской истории такого не было. Во времена РАППа еще хватало свобод, чтобы художник мог продолжать работу — ну да, будут ругать, но не посадят, а сам сможешь опубликоваться в более умеренном издательстве. При сталинизме гораздо менее жесткими были идеологические требования — писательская модель «Пришвин» была вполне жизнеспособной, судьбы Бабеля или Пильняка можно считать «обычным» невезением в лотерейных условиях террора, а чтобы, как Андрей Платонов или Зощенко, полностью лишиться возможности работать и остаться без средств к существованию — нужно было серьезно разозлить высшую власть, по умолчанию такую судьбу она писателям уже не предлагала. О хрущевских и брежневских временах и говорить не стоит — отвергнутый «Новым миром» писатель шел в «Октябрь», не прошедший цензуру Госкино сценарий ставился на телевидении (среди примеров — даже чрезмерно фрондерское по тем временам «О бедном гусаре замолвите слово»), и чтобы власть объявляла писателю войну, тот должен был быть Пастернаком или Солженицыным — печататься на Западе или в самиздате, публично критиковать советский режим, подписывать открытые письма, то есть делать что-то заведомо неприемлемое для власти.
Псевдосоветская модель Новикова берет из двадцатых, сороковых, семидесятых то, что ретроспективно кажется наиболее эффективным, но игнорирует ту силу трения, которая каждый раз заставляла советский режим идти на компромисс — в тридцатые с «попутчиками», потом — с эскапистами, потом — с фрондерами. За 70 лет не было ни одного момента, когда работала какая-то идеальная модель взаимодействия власти с творческой интеллигенцией, основанная исключительно на интересах власти. Ни материальные стимулы, ни репрессивные механизмы ни разу не привели к тому, чтобы советская литература (а с ней кино, театр, живопись, даже архитектура) соглашалась ходить исключительно строем, и все, — буквально все, без исключения, — творцы, сохранившие до нашего времени свою ценность и значение, так или иначе оппонировали режиму, кто-то по-солженицынски яростно, кто-то с эльдаррязановской фигой в кармане. Если Новиков думает, что ему удастся нарушить базовый закон культуры, то он идиот, и этому идиоту придется в следующей итерации справляться с военкорами, в которых проснется Ремарк, с зет-поэтами, чьи лирические поиски неизбежно обернутся какой-нибудь депрессией, да даже с певицами, которые, исполняя согласованный репертуар, однажды не удержатся и потрогают свою писюху. План огосударствления культуры — страшный ведь на самом деле, антикультурный, и он же задает сценарий будущего возрождения — ценность свободы всегда лучше чувствует тот, кто испытал несвободу, и, диктуя лояльным художникам новые людоедские правила, Новиков учит их бороться за свободу. Пусть учит, конечно.