Нельзя сказать, что эмигрантская журналистика не может быть бизнесом, может — русский язык остается одним из самых распространенных в мире, русскоязычных диаспор в разных странах хватает, есть и рекламный рынок, понятно, что по любым меркам нишевый и маргинальный, но есть; магазины советской еды, русскоязычные нотариусы и стоматологи, пассажирские и грузовые перевозки из Европы в постсоветские страны и обратно, аренда жилья, концерты, детские утренники и учреждения дополнительного образования. Если контент сайта (газеты, радиостанции) не привязан жестко к российской тематике, можно рассчитывать на внимание выходцев и из стран Балтии, Украины, Центральной Азии, и хотя аудитория никогда не станет «премиальной» — ну в самом деле, что возьмешь с русскоязычного пенсионера или не готового интегрироваться грузчика, — но на скромную редакцию хватит, как хватало в довлатовские времена или в межвоенном Париже или Ревеле.

Кстати, известны ли случаи, когда московский журналист, уехавший из России после начала войны из-за невозможности работать и опасности быть арестованным, оседал именно в такой редакции, которая бы на русском пересказывала местные новости, разговаривала бы с гостями из России, давала бы прогноз погоды на Брайтон-бич и потребительские советы в дни летних распродаж? Кажется, нет, но вообще — пора бы, и не нужно снобизма. Медузовский «Шон» (русскоязычное издание о жизни в Берлине), хоть и прогорел, до сих пор кажется более перспективной идеей, чем газета, оппонирующая российскому режиму и его пропаганде. Классические эмигрантские, диаспоральные медиа гораздо ближе, чем медиа антипутинские, к исходным ценностям и целям журналистики, ради которых молодежь идет на журфаки — помогать людям, менять жизнь к лучшему, да даже и использовать профессию как промежуточный этап в маршруте куда-нибудь дальше — в рекламу, пиар, вообще в какие-нибудь третьи профессии.

Последнее, может быть, ключевое — бежать. Собственно, стартовый импульс у тех, кто сегодня работает в политических эмигрантских медиа — тоже ведь беженский прежде всего. В России стало невозможно работать неподцензурным журналистом, в России выросли риски тюрьмы и отправки на фронт, из России нужно эвакуироваться, что все (ну почти) и сделали, и поначалу на тебя работала инерция — ты ведь и в России писал и редактировал, и тут занимаешься тем же, но по мере успокоения или рутинизации вдруг оказалось, что к прежним обязанностям добавляются новые, так или иначе противоречащие исходным профессиональным ценностям; противостояние с режимом, даже если оно само по себе благородно, все же не входит в набор обязательных профессиональных навыков, а в большинстве случаев даже вредит им. Плюс неизбежная токсичность замкнутой среды, ограниченность ресурсов и общая депрессивность, наступающая, когда делается ясно, что это все на годы. Работа вдруг оказывается основана на тоске и ненависти — и что может быть саморазрушительнее?

Мир новых эмигрантских медиа построен по совсем другим, чем это было в Москве, правилам, и в основе его — отчасти сугубо социальная (повторим это слово — благородная, но акцент здесь на тот же корень, что и в слове «благотворительность») задача, обеспечить работой и зарплатой конкретных хороших людей, которые ничего больше не умеют, отчасти персональные амбиции условного Ходорковского или Зимина, спонсирующего премию «Редколлегия», отчасти (и, кажется, прямо совсем-совсем отчасти, приоритеты там другие) политические, если иметь в виду, что речь идет о политическом поле европейском или американском, а где-то и просто, наверное, распил, почему бы и нет, в конце концов. Что-то делается по привычке, что-то уже в рамках отношений с деньгодателем, что-то из азарта, но бессмысленность и тупиковость рано или поздно нагоняют. Самая захватывающая история, будучи рассказанной, станет достоянием той небольшой и ни на что не влияющей аудитории, которая и так примерно знает, как все ужасно — собственно, это и до войны было проблемой определенного круга редакций и изданий, но это хотя бы было в России (значит, было давно), а теперь где — да в вакууме на самом деле, нигде.

Журналистика — общественный институт, и две журналистики возможны, только если у нас есть два общества, а оно у нас, каким бы расколотым ни было, одно, и оно в России. Русская журналистика тоже там — вся, и можно догадаться, почему Никита Цицаги, будучи лауреатом премии «Редколлегия» и автором эмигрантских «новых вкладок», выбрал в конце концов мелкое подцензурное издание — это два года назад выбор в пользу релокантских медиа мог казаться очевидным, но прошедшего времени хватает, чтобы увидеть все недостатки профессиональной деятельности вне общества и страны. Работать в присутствии цензора и мента — опасно, страшно, но, по крайней мере, возможно, и более того (колоссальный советский опыт тому примером), уклоняться, уворачиваться от ножниц и дубинки — это само по себе важный профессиональный навык, позволяющий и выстоять в неблагоприятных условиях, и расцвести в благоприятных, и как бы тяжело ни было — все равно это жизнь, а в вакууме жизни нет. Снова ссылаемся на тот же опыт — всю великую постсоветскую журналистику делали люди с советским подцензурным опытом, Политковская начинала в «Воздушном транспорте», Пархоменко в «Театре», коммерсантовский Яковлев — в «Работнице»; ни «Хроника текущих событий», ни «Континент» в постсоветской журналистике никак не продолжились.

Выпадение из мира современных российских медиа целого поколения ярких и талантливых авторов и редакторов — безусловная трагедия, но она уже свершилась, и даже оплакивать ее большого смысла нет, проехали. Вести себя, как будто ты еще существуешь, в ситуации, когда тебя уже нет — ужасно, и любой скандал в этом медиапространстве, видимо, так и стоит оценивать — на кону только место в царстве теней, и чем сражаться за него, разумнее и лучше будет из него бежать. Это более сложный побег, чем тогда через Верхний Ларс, и такой же важный. Превратиться в органчик с повторяющимся набором лозунгов и проклятий в каком-то смысле не менее страшно, чем стать солдатом или заключенным. Из мира теней нужно спасаться, каким бы хорошим журналистом ты ни был — сожрет, не заметишь.