Интерес силовиков к книжным магазинам (сейчас «Фаланстер», до него были «Подписные издания») — ну, неприятно, конечно, но на общем репрессивном фоне всерьез возмущаться даже неловко. Тут Антонину Фаворскую и ее коллег посадили на годы, и странно ставить в один ряд с таким приговором протокол об участии «Фаланстера» в нежелательной организации, тем более что если эта организация, как говорят, «Анархический черный крест», то все вообще похоже на недоразумение — в России запрещены американские анархисты, а в магазине продавалась книга белорусского анархиста «Еду в Магадан»  с белорусским, а не американским анархическим символом на обложке, и если кто-то будет всерьез разбираться, то реальных претензий к магазину быть не должно, да и отец «Фаланстера» Борис Куприянов человек в этом смысле опытный, атаки силовиков научился отбивать еще в нулевые, а свой нонконформизм не просто умеет держать в аполитичных рамках, но и сочетает с нестыдным сотрудничеством как с государством, так и с его наиболее продвинутыми аватарами, прежде всего — с Романом Абрамовичем. Таких если и сажают, то в рамках какой-нибудь огромной и серьезной, на уровне Путина, политической интриги, а не когда случайный эшник найдет в магазине случайную книгу. Но сама репрессивная логика даже демократична — понятно, что у случайного эшника против Абрамовича шансов нет, но та уязвимость, которую обнаружит (уже обнаружил) эшник, никуда не денется и рано или поздно, как чеховское ружье, сыграет, станет однажды сильнее любого Абрамовича — в другое время, по другому поводу, но какая разница, если сценарии будущих успешных разгромов так и пишутся — заранее, случайными людьми, неуспешными атаками. Сама же несовместимость российского государства с независимыми книжными магазинами — даже не вопрос времени, а данность; вопрос времени — когда именно эта несовместимость станет фатальной.

Несвобода в России наступала по разным направлениям с разными скоростями — когда подчинили телевидение, свободными оставались газеты, когда очередь дошла до них, свободным был интернет, и так далее. Преувеличением было бы называть книгоиздательство пространством абсолютной свободы — еще в ранние путинские годы Госнаркоконтроль вполне успешно боролся с издательством «Ультракультура» Ильи Кормильцева, да и в «Фаланстер» за литературой лимоновской НБП первый раз силовики приходили еще двадцать лет назад (от тех времен остался анекдот об изъятии книг «Новой библиотеки поэта» — в накладных серия была обозначена подозрительной аббревиатурой), но о полноценной цензуре речи никогда ни шло, залогом свободы оставалось государственное равнодушие к тем сферам, где нет ни больших денег, ни большой аудитории, и книжное разнообразие начала нулевых за какими-то совсем единичными исключениями (вроде скандальной биографии Путина от Олега Блоцкого с откровенными интервью Людмилы) с годами становилось все более ярким, обширным и свободным, идя на уступки государству только в каких-то незначительных вопросах типа возрастной маркировки книг. Война и новые цензурно-репрессивные порядки уничтожили «Эхо Москвы» и «Новую газету», поломали многие человеческие судьбы, а следы военной несвободы в книжном мире больше похожи на что-то глубоко опереточное — главным памятником, видимо, навсегда останется биография Пазолини с замазанными черным абзацами на гей-тему, столь же характерная биография Гребенщикова от Александра Кушнира с иноагентскими пометками прямо на обложке, ну и по мелочам вроде сносок об экстремистской организации «Мета» при каждом упоминании инстаграма и фейсбука в развлекательной литературе. Еще было недопустимо гейское по нашим временам «Лето в пионерском галстуке», после которого независимый «Попкорн букс» поглотила естественная монополия «Эксмо», и таких книг, наверное, больше не будет. Но даже если бы цензурных эпизодов было в десять или в сто раз больше, книжный мир с его неисчерпаемостью и в этом случае остался бы самым недоступным для государства пространством свободы, самым естественным направлением внутренней эмиграции, и какие бы красные линии государство ни очерчивало, смысла они не имеют — вроде бы разобрались с Пазолини, но как быть с Оруэллом, который с начала войны на верхних строчках рейтингов продаж — его же и не запретишь, текст общедоступен и неудаляем, и как тогда быть цензуре? Или самая благонадежная и приветствуемая тема — Вторая мировая война. И ведь давно понятно, о чем в наше время лучше не писать, и какие темы могут стать поводом для уголовного дела о реабилитации нацизма, как будто разобрались, но потом вдруг важнейшими книгами эпохи СВО оказываются ничего не нарушающие «Мобилизованная нация» и «Волчье время», авторы которых (иностранцы) вообще ничего не имели в виду, но, сами того не желая, описали путинизм исчерпывающе и беспощаднейше. Допустим, их можно запретить — но понятно же, что на их месте тут же вырастет еще десяток, потом еще, потом еще. Попробовали с другого конца — запустили государственный союз писателей, поставили Мединского во главе, но даже если удастся наладить бесперебойное производство идеологически правильной литературы, она ведь не заменит собой неправильную, в лучшем случае будет с ней сосуществовать и конкурировать, а предопределен ли результат этой конкуренции — спросите у зет-поэтов, сборник которых раздавали даже через «Госуслуги», но кто о нем сейчас вообще вспомнит, кому он оказался нужен?

При всей пошлости таких отсылок — в технологии противостояния государства с книгой не придумано ведь ничего лучше, чем физическое сжигание нежелательной литературы, ну или если без закона Годвина — прямые запреты, спецхраны и главлиты с цензурным согласованием контента до публикации. Вполне может быть, что на каком-то этапе российское государство к этому и придет, но пока не пришло — книга так и будет по умолчанию антигосударственной и протестной, и тот эшник, который пришел в «Фаланстер», интуитивно все понял правильно. Такие режимы, как российский, с независимой литературой несовместимы, и однажды «Фаланстеру» придется закрыться — ну или режиму рухнуть. А что реалистичнее, давайте сделаем вид, что не знаем.